«Этот хозяин все государство держить»: украинские мотивы в Педагогической поэме А.С. Макаренко

В результате переворота в российской филологии, произошедшего в 1980-е – 2000-е годы, в литературу вновь вошли не только сотни ранее запретных и несправедливо вычеркнутых имен, но и целые периоды творчества официозных советских писателей, представшие в новом свете. Я сама посвятила много усилий малоизученным периодам творчества А.Н. Толстого. Вынесенный на основе этой работы опыт учит, что многие тексты советских писателей XX века оставались неизвестными, некоторые сознательно держались под спудом, а имевшиеся были искажены наслоениями тенденциозной редактуры, бесчисленными интерполяциями и фальсификациями. Иногда подобную редактуру вносил сам автор. В специальной статье (Толстая 2003, 422-42) я описала метаморфозы знаменитой книги Н.А. Островского, определила, откуда он взял название, имя героя, основные перипетии, и проследила за муками навязанной ему саморедактуры, в результате которой в тексте не осталось ни одного живого места.

Подобные же проблемы обрушиваются на тех, кто захочет исследовать творчество и других так называемых классиков соцреализма, надежно похороненных под советскими собраниями сочинений. Таков и случай Антона Макаренко, описавшего свой опыт перевоспитания малолетних преступников в колонии под Полтавой в 1920-1926 гг. в знаменитом романе Педагогическая поэма (1935). Первое собрание сочинений Макаренко в семи томах вышло в СССР в начале 1950-х, второе – в семидесятых-восьмидесятых, а третье, критическое издание, двуязычное – в немецком переводе и по-русски – выпускал в Марбурге сотрудник кафедры педагогики Марбургского университета, энтузиаст Макаренко Гетц Хиллиг, недавно умерший (1938-2019 – Ткаченко 2019). Вышло восемь томов с разными номерами, после чего проект был остановлен (Makarenko 1972-1997). Во времена перестройки, а особенно – в девяностые годы российские и украинские ученые, занимающиеся Макаренко, имели достаточно возможностей ознакомиться с трудами Хиллига, которые переводились на русский язык и издавались в России и Украине. Текстологические штудии Хиллига, располагавшего фотокопиями с архивных подлинных текстов Макаренко, описывали многослойное, поэтапное редакторское вмешательство, огромные купюры и вставки обязательных для эпохи сталинистских мемов. К сожалению, он не успел сделать научных выводов из уже проделанной титанической работы, однако опубликовал ряд статей, которые стали обязательными к использованию в данной теме (Хиллиг и Виль 1993; Хиллиг 1998; 2012; 2014).

Хотя марбургские реконструкции Хиллига поначалу игнорировались в советской редакционной практике, все же группе его последователей в России удалось реконструировать текст Педагогической поэмы (Макаренко 2003; 2018), восстановив купюры по рукописям.

Западный интерес к педагогическому эксперименту Макаренко вырос на волне марксистских увлечений, охвативших интеллектуальные круги Германии в 1960-х – 1980-х. Однако критическое издание его трудов, предпринятое Хиллигом, вскрывало многочисленные советские фальсификации и не вполне отвечало левому драйву. Теперь, когда энтузиазм вокруг перековки, коллективизма и прочих понятий сталинского времени поутих, немецкие ученые пытаются переосмыслить наследие Макаренко и решить, исчерпывается ли оно коллективным насилием над личностью и прочими чисто сталинскими методами воспитания или остается что-то, что может быть полезно в новых условиях (Waterkamp 2018, 37-55). Хиллиг писал, наоборот, что успех и популярность Макаренко именно в сталинскую эпоху можно объяснить частичным отказом Сталина от левизны Ленина и Троцкого, выборочным пересмотром отношения к прошлому и даже кое в чем возвратом к общечеловеческим – то есть, «буржуазным» – ценностям (Хиллиг 2014, 122-25, 126-27), а главное – неким «вздохом облегчения», с которым общество отреагировало на этот поворот.

Итак, перед нами целый спектр возможных прочтений Макаренко – с одной стороны он воспринимался как коллективист, практиковавший насилие над личностью, сталинист, поскольку и Макаренко не обошелся без восхвалений Сталина, и даже сотрудник ГПУ, ибо после того, как педагогические эксперименты Макаренко были прекращены, ему дали должность в бюрократическом аппарате этого учреждения, в отделе, которому тогда подчинялись колонии малолетних преступников. На этой бумажной работе он тосковал, пока, наконец, его не отпустили в Москву, где он полностью посвятил себя писательской работе.

С другой стороны была лишь моя собственная давняя, еще детская уверенность, что в лице Макаренко перед нами не сталинист и не гепеушник, а интеллигент дореволюционной формации. Мне было тогда абсолютно ясно, что Макаренко, действующий непривычными методами, помогал ребенку в главном его стремлении – стать личностью и социально состояться, то есть был на его стороне. Самое главное, что его одушевляла высшая ценность –формирование человека в сторону сложности, разума и красоты. Это называлось, в духе эпохи – “новый человек”, но в этой цели нетрудно опознать идеал гуманистов. На мой тогдашний (середина 50-х) взгляд ребенка из затаившихся “бывших”, тайно культивировавших гуманистические идеалы, Макаренко был одним из них.

На теперешний взгляд, это подтверждает сохранившийся в бумагах Макаренко «Общий план» романа:

Личное и индивидуальное озлобление сильной личности. Борьба рабочего презрения к погибшему миру и бунт гордой личности, не желающей быть подхваченной никакими вихрями […]. Почти контрреволюционное настроение, но ненависть к глупому бунту крестьянства и к его дикости. Отчаянное презрение к городским болтунам и к бессильному стремлению что-то организовать, к воскресникам и трудовой повинности. Презрение к глупому бессильному сентиментализму интеллигентщины. Но в то же время все эти переживания не уменьшают силы и энергии личности […]. Образуется крепкий и устойчивый одинокий цинизм. Озлобление развивается в сторону спокойного смеха, и все закипает в энергии борьбы воли с десятками разрозненных блатных воль (Макаренко 2003. Прил. 686).

Несомненно, перед нами автопортрет “гордой личности” – то есть интеллигента, воспитанного на Ницше, Горьком и Чехове. Развал всего, хаос, безобразие и насилие, творящиеся новой властью, он принять не может. Отсюда «почти контрреволюционное отношение»: но оно не означает готовности этого индивидуалиста присоединиться к какому либо движению, лагерю, «вихрю» – это означало бы только подлить масла в бушующий огонь. Кроме того, он вовсе не консерватор, рухнувший мир он презирает. Но он нацелен на противоводействие хаосу. Он видит страшные процессы, губящие массы осиротевших и бездомных детей. Он видит бессилие и бездарность интеллигенции и идет своим путем. Ницшеанство разряжается позитивом – одиночество и цинизм выковывают волю, озлобление преображается в спокойный смех, как и полагается ницшеанцу, и в энергию, способную сокрушить бесформенное, бессмысленное, уродливое зло преступной среды, в которой деградируют заброшенные в нее сироты. Его герой и образчик – Горький, преодолевший все беды и напасти сиротства и сделавший из себя интеллигента. Не зря колония была названа именем Горького.

Необходимо отметить и то, что пресловутый макаренковский коллективизм, о котором написано столько плохого, на самом деле действовал на отдельного ребенка двояко: вначале на новеньких не обращали внимания, их не пытались вовлечь внутрь ядра собственно колонистов, которые идентифицировались с колонией и которых связывала добровольная игра в приказы, ответственность, поощрения и наказания. Заинтригованный новичок начинал переживать свою периферийность в этой иерархии, начинал работать со всеми и втягивался в общую игру, формирующую личность. Вместе с тем, постоянной иерархии командиров и простых колонистов в колонии не было, командиры не превращались в отдельную касту, потому что параллельно действовала подвижная система сводных отрядов, которая давала возможность вчерашним подчиненным самим осуществлять ad hoc командные функции. Это означало подчинение всех всем по очереди: то есть шанс изменить свое место в социальной иерархии предоставлялся каждому. Кажется, такое устройство дел близко к равенству.

Наконец, в колонии имело место самоуправление: высшая власть принадлежала совету командиров. И последнее и самое главное: колонисты занимались производительным трудом, колония не только самоокупалась, но и работала на себя, и не только на поддержание и развитие самой колонии, но и на колонистов, треть зарплаты которых откладывалась в специальный фонд – «приданое», из которого по выпуске из колонии, то есть по окончании школы, колонист получал деньги на высшее образование, а желающие жениться – на обустройство. В целом эта система представляла собой максимально демократическое устройство общества, далекое от того, что могла предложить власть российскому обществу в любую из известных эпох. Кстати, именно с тем, что колонисты работали на себя, не могли смириться ни вначале курировавший колонию Макаренко Наркомпрос, ни впоследствии шеф его коммуны – ГПУ. В 1935 году коммунаров из хозяев сделали наемными рабочими, и педагогический эксперимент был окончен: Макаренко ушел с работы “в отставку”, и в утешение ГПУ подбросило ему чиновничью ставку в смешном чине сержанта.

Украинские диалоги, которыми изобилует поэма, в детстве приводили меня в восторг, и книга стала на полку любимых рядом с Зощенко и Грином. Теперь я вспомнила о ней как об втором после Гоголя источнике даже не знания – потому что мы ничего об Украине не знали – а очарованности украинским языком. Что же касается старой моей уверенности в доброкачественности Макаренко: мне хотелось ее проверить опытом прошедшего полувека, прочесть известный всем текст новыми глазами. За рабочую гипотезу я взяла ощущение, что Макаренко не так прост. Мне не верилось, что Педагогическая поэма никак не откликнулась на страшные процессы, происходившие в конце двадцатых – начале тридцатых в Украине.

После Февральской революции Украина ненадолго получила независимость и бурно началось государственное строительство. Поощрялся украинский язык, открылись украинские школы. С самого начала большевистского режима в России осенью 1917 г. в отношении к украинской независимости была двойственность. Большевики, унаследовавшие традиционный уже трехвековой взгляд царистской России на Украину как на свою часть, не могли противиться национально-государственному строительству и взрывному культурному возрождению в Украине и были вынуждены пойти на уступки т.н. национальным меньшинствам. Итогом стала так называемая политика украинизации – часть общего разворота в пользу коренных народов, объявленного на Четвертой съезде РКП(б) в 1923 году. Ее реализация означала представительство коренных этносов в партийных и государственных структурах, использование в них родного языка, организацию книгоиздания и журналистики на их языках и преподавание на них в учебных заведениях всех уровней (Danylenko and Bondarchuk 2008, 327‐35).

С 1924 прошла украинизация делопроизводства, Украинский язык до того начали изучать в украинских школах, открытых после Февральской революции 1917 года, и продолжали по инерции во время Гражданской войны, в основном на территориях, подвластных Центральной Раде, то есть до конца 1919 – начала 1920 гг. Теперь же, с 1924 года, преподавание украинского языка делалось обязательным для всех школ и он становился основным языком преподавания. Официально поощрялось властью и создание новой украинской литературы – с тем, чтобы создать себе свой новый, зависимый от власти и благодарный ей культурный класс.

Булгаков в Белой гвардии (роман написан в 1923, первая публикация 1925) жестко высмеял украинскую независимость, гетмана, Петлюру, украинский язык и погромы. Но уже когда Алексей Толстой писал второй том трилогии Хождение по мукам – роман Восемнадцатый год (1928), где действие тоже развертывалoсь в Украине, тема украинского языка там полностью отсутствовала. Мы знаем, что этих писателей объединяла горячая приверженность к российским государственным, то есть имперским, ценностям. Значит, налицо резкое изменение отношения русских советских писателей к украинскому языку в течение всего лишь пяти лет. Оно видно и в том, что ранняя советская литература годов часто пользуется украинскими фамилиями – Кожухи да Метелицы – но в целом этот интерес проходит к концу двадцатых.

Украинизация была воспринята с энтузиазмом существовавшим давно, но получившим мощное подкрепление в период национальной независимости массовым национально-культурным украинским возрождением. Как бы в компенсацию ненадолго обретенной и вновь утраченной государственности, бурно развивалась языковая и культурная самостоятельность. Украинизация использовалась большевиками как важный козырь. В международном аспекте она давала Советской России перевес перед Польшей и Румынией, где украинский язык не поощрялся, а во внутреннем аспекте она позволяла им завоевать доверие украинских народных масс и создать себе базу поддержки. Важно, что на украинизации настаивали украинские коммунисты.

Однако украинизация очень быстро была приторможена: Москва испугалась и дала задний ход. Уже в 1925, Политбюро ЦК КП(б)У решило, что русский язык должен преподаваться во всех учебных заведениях Украины. Процент школ, в которых все предметы преподавались на русском, был сильно выше процента этнически русских в Украине. В 1926 году закрыли украинские школы в РСФСР. Сталин был недоволен натиском украинских большевиков, требующих дерусификации в Украине. Уже в 1927 году Красной армии было позволено вести делопроизводство на русском языке по всей территории Союза. В 1928 году Политбюро ЦК ВКП(б) признало неправильным такое толкование закона об украинизации, при котором люди, не овладевшие украинским, не берутся на службу. Изменение курса было очевидным. В 1932 году начинается борьба с украинским национализмом сначала в партии, а вскоре и в культуре. Начало активной борьбы с украинизацией совпало с насильственной коллективизацией, приведшей к голодомору. Украинизация во многом утратила свою социальную базу – украинское крестьянство (Соколов 2022).

Соцреалистический канон – десяток толстых романов начала 1930-х годов про большие советские проекты, индустриальные стройки, куда собралось много разных людей из разных мест – уже уделяет украинским персонажам очень мало внимания. Как показал Е. Добренко, главная черта литературы соцреализма – политиканство: то есть, иерархия разных национальностей в строительстве такого проекта, количественная и качественная, должна бы рисовать их желательное соотношение, быть примером и моделью создаваемой реальности, как и полагается в этом стиле (Добренко 2007, 58). На самом деле лишь в двух таких многолюдных панорамах были украинские статисты: в романах День второй И. Эренбурга (1931) и Время, вперед В. Катаева (1932). Но их презентация в этих текстах минимальна и амбивалентна, что и немудрено на фоне стремительно меняющейся реальности. Люди с украинскими фамилиями в этих сочинениях – периферийные фигуры. У Эренбурга они ненадежны: рабочий Сидорчук тайно торгует водкой, а рабочий Павченко доносит из ревности. У Катаева рабочий Ищенко положительный: в момент, когда его жена рожает, он бежит из больницы на стройку. Но вот рабочий Саенко обижает рабочего Загирова из-за его казахской национальности, заставляет его пить, они дерутся, но Загиров вырывается от Саенко и бежит на стройку. Тем временем Ищенко ставит на стройке рекорд, его принимают в партию: то есть, добродетель Ищенко перекрывает грехи Саенко и соблюдено равновесие. Итак, в общей многонациональной картине в обоих случаях украинцы в целом выглядят двойственно.

В плане взаимоотношений канона с Украиной и украинским языком оказался интересен Николай Алексеевич Островский1, роман которого является одним из главных столпов соцреализма. Родным языком Островского был украинский, «риднесенька мова», по его выражению. Об украинском переводе своего романа Как закалялась сталь он писал:

Мне кажется, что на украинском языке книга выигрывает, ибо диалоги там даны на родном языке действующих лиц. Сестре и мне, например, книга на украинском языке нравится больше, чем на русском, и это без наличия национального уклона. Я, конечно, шучу (Островский 1969/3, 249).

Действительно, Островский был сыном украинца и матери-чешки, учился до Февраля, как полагалось всем украинцам, по-русски, а в 1917-1919, то есть с 13 до 15 лет – по-украински, причем был блестящим учеником, издавал в училище газету и т.д. После печальных перипетий, погубивших его здоровье (о реальных событиях его биографии очень мало известно, а события романа вымышлены или сильно искажают факты), Островский начал писать, поначалу по-украински: это были какие-то документальные фрагменты по истории молодежного коммунистического движения Украины. Однако, он перебрался в Москву и перешел на русский язык, при том что украинским языком он по всей очевидности владел лучше.

Как бы то ни было, прочтя первые варианты романа, написанные им по-русски, редактора предложили ему переписать все по-украински (возможно, дело было не столько в языке, сколько в литературной неискушенности автора). Он был подавлен и сказал, что и подумать не может об обратном переходе. Впоследствии роман был подвергнут многократной литературной и политической правке, над ним работала бригада редакторов, причем предложенные изменения в текст вносил сам автор. В его окончательной форме (1935) роман Островского лежит полностью в русле политики сталинской деукраинизации. Украинцы в целом представлены как националисты: так, в театре Шепетовки торжественно встречают бойцов УНР, зал набит битком, там буквально весь мало-мальски грамотный народ города, но автора это вовсе не смущает, и он всех их описывает в целом как некий разгул эсеровско-буржуазно-кулацкой мути. Затем на одних петлюровцев прямо в театре нападают другие петлюровцы и друг друга истребляют. Явно цель этого эпизода – показать, что украинцы неспособны к самоуправлению, что они в любой момент срываются на разнузданное беснование низших инстинктов, что должна иллюстрировать ужасная сцена еврейского погрома: насколько я помню, в шестидесятые роман продолжали читать ради ее одной. Все же в книге цитируются украинские песни; но кроме них, украинский язык в романе сокращен до минимума. Например, в первоначальном, до редакционных правок рукописном тексте Как закалялась сталь – стоит: «– Эй, хлопцы, ходить сюды!» А в окончательном варианте: «– Эй, хлопцы мои, сюда!» (Островский 1969/1, 38-39; Трегуб 1964, 92-100). Персонаж за истекший период успел обучиться русскому языку, с вкраплениями украинизмов. Так что даже в мелочах правка была не только стилистической, но и политической, отражая изменяющееся отношение центральной власти к украинскому языку.

5. Использование украинского языка в Педагогической поэме

Одной из неотъемлемых частей соцреалистического канона всегда была Педагогическая поэма Антона Семеновича Макаренко, украинского педагога и советского писателя, писавшего по-русски. Место Педагогической поэмы в каноне русского соцреализма, как описания мира, проникнутого гармонией, где уже почти достигнуто ослепительное будущее – рядом с романами о больших проектах, вроде Время – вперед! и День второй. Однако Макаренко в середине тридцатых, после появления Педагогической поэмы, подвергся беспрецедентно жестоким нападкам в прессе; книга именовалась «антипедагогической поэмой», ее автор – «антисоветским воспитателем». Лишь после смерти Макаренко в 1939 году произошла его канонизация как советского педагога (Хиллиг 2014, 45-70).

То, что читатель чувствует по поводу украинского языка в Поэме, как бы даже не вяжется с фигурой Макаренко как несомненного русификатора. О национальном и языковом самоопределении Макаренко написал ряд статей Хиллиг (2014, 79-88; 2017, 218). Тут нет никакoй двусмысленности. У Макаренко отец был украинцем, а мать русская, из обедневшей дворянской семьи. При этом отец был ко всему украинскому равнодушен, порой враждебен, а мать любила украинский юмор. Языком семьи был русский, все чтение было по-русски. Дореволюционное образование в Украине было обязательно русское, высшая школа тем более. Макаренко окончил учительский институт, и был, естественно, русификатором по профессии. В армии он служил совсем недолго – осенью 1917 его было мобилизовали, но весной отпустили из-за плохого зрения. Он и его младший брат, офицер Виталий Семенович Макаренко (Хиллиг 1998) некоторое время (1917-1919 гг.) преподавали в Крюковском высшем начальном железнодорожном училище2, которым Макаренко вскоре стал заведовать.

Преподавание в руководимом Макаренко Высшем начальном железнодорожном училище в 1917-1919 гг., когда часто менялись власти, велось на русском языке, а украинский язык как предмет в программу обучения не входил. Так же и руководимый Макаренко в это время в Крюкове драматический кружок им. Короленко ограничивался постановкой русскоязычных пьес (русских и иностранных авторов – cp. Хиллиг 2014, 81).

Младший брат Макаренко, бывший поручик царской армии Bиталий Cеменович Макаренко преподавал в этом училище физкультуру и вводил военизированные элементы в свое преподавание и во внешкольные занятия. Именно по его инициативе братья организовали в училище театральный кружок, в котором оба ставили пьесы и играли. В 1919 году Макаренко вернулся в Полтаву, где стал директором русской городской школы. Летом 1919 года Виталий вступил в добровольческие войска и с ними покинул Крюков, а затем в 1920 эмигрировал. После его отъезда дом семьи Макаренко в Крюкове был разграблен дотла. Макаренко забрал мать к себе в Полтаву, и вскоре началась его деятельность в колонии для малолетних правонарушителей в Полтавской области около местечка Трибы.

Все существование колонии, все преподавание в ней и все общение проходило на русском языке. Колонисты по большей части городские, то есть русскоязычные дети, но в повествовании Макаренко изображены и дети-украинцы, которые говорят между собой по-украински, обращаются к педагогам по-украински и по-русски, но учатся, по всей видимости, по-русски. В 1924 году, когда украинский стал единственным государственным языком и от Макаренко потребовали украинизации деловой переписки, он выучил (то есть активизировал) язык и писал отчеты на сносном украинском. До доклада специальной комиссии ЦКК ВКП(б) о результатах обследования практики проведения национальной политики на Украине за 1925-1927 гг., где указывалось на «перегибы в проведении украинизации», оставалось три года. Все же, колония имени Горького оставалась единственной в Украине, где обучение и общение долго продолжали вестись на русском языке. Языковые претензии играли важную роль в нараставшем недовольстве им начальства. Эти противоречия запечатлены в Поэме – это один из воспитателей колонии, украинец, изображенный в сатирических тонах:

Дерюченко был ясен, как телеграфный столб: это был петлюровец. Он «не знал» русского языка, украсил все помещение колонии дешевыми портретами Шевченко и немедленно приступил к единственному делу, на которое был способен, – к пению «украиньских писэнь».

Дерюченко был еще молод. Его лицо было закручено на манер небывалого запорожского валета: усы закручены, шевелюра закручена, и закручен галстук-стричка вокруг воротника украинской вышитой сорочки. Этому человеку все же приходилось проделывать дела, кощунственно безразличные к украинской державности: дежурить по колонии, заходить в свинарню, отмечать прибытие на работу сводных отрядов, а в дни рабочих дежурств работать с колонистами. Это была для него бессмысленная и ненужная работа, а вся колония – совершенно бесполезное явление, не имеющее никакого отношения к мировой идее (Макаренко 1957а, 184).

Макаренко иронически цитирует выказывания этого персонажа на настоящем культурном украинском, а в конце концов выставляет его смехотворным дураком и рвачом.

В 1928 году колония имени Горького перестала существовать, и Макаренко перешел на работу в коммуну им. Дзержинского в Харькове, относившуюся к системе ГПУ, где основным языком общения был русский. Отношение властей к украинскому, как мы уже видели, менялось, и языковые претензии к нему прекратились. В результате у многих его воспитанников обучение начиналось по-русски, продолжалось несколько лет по-украински (в середине-конце двадцатых), а завершалось опять по-русски. В своей первой повести Марш тридцатого года (1930) Макаренко пишет об установившемся вследствие этого «нашем русско-украинском языке» (Макаренко 1957б, 90).

Педагогическая поэма начала писаться после того, как Макаренко потерял колонию и во многом затем, чтоб воссоздать главное дело жизни автора в слове и так возместить эту потерю. Я предположила, что украинский язык в Поэме, особенно в первых двух частях, писавшихся в конце 1920-х – начале 1930-х, ностальгически отражает меняющийся статус украинского языка в Украине. Возможно, такое интенсивное использование украинского также является своего рода ответом автора на истребительную борьбу властей с украинским народом, усиление русификации, разгром всего живого в украинской жизни – и местной партийной и комсомольской верхушки, и украинской литературы, живописи и театра, чему Макаренко к моменту окончания книги успел побывать прямым свидетелем. Как бы то ни было, главный прием Педагогической поэмы – это игра с украинским языком человека, который его замечательно чувствует и понимает, и это чувство заражает читателя, как в гоголевских Вечерах. Педагогическая поэма последовала за повестью Марш 30 года – сухо-документальной, написанной безличным, невыразительным языком – возможно, в результате того, что повесть два года находилась в руках разных редакторов и только в 1932 г. вышла в свет. Поэма, напротив, – несомненная художественная удача. Я-повествование Поэмы – русское, обильно украшенное украинизмами – иногда в кавычках, иногда без кавычек, иногда с переводом, иногда без, часто в весьма непоследовательной русской транслитерации, с ошибками, неточностями и постоянным перескакиванием с языка на язык. В Поэме используется широкая стилистическая амплитуда русских регистров: от сдержанного, иногда – нарочито казенного, часто – в обрамляющих пассажах – аналитичного, до исповедального, порой крайне эмоционального. Игра идет на контрасте стилистических топосов: авторского ученого или бюрократического – и бытового, событийного, описывающего бедность, грязь, заброшенность и провинциальность. Так, ученые названия глав в Поэме служат камертоном, настраивающим на теоретическое настроение: это могут быть заглавия известных научных книг, как Характер и культура – так называется одна из монографий Зигмунда Фрейда: это могут быть термины педагогики, психологии или антропологии, например, ‘Доминанта’ или ‘Характеристика первичных потребностей’, или официальные военные или административные выражения, например: ‘Операции внутреннего характера’ или ‘Дела государственного значения’. В том же повышающем значении используются литературные цитаты, как «Хождение Семена по мукам», с аллюзией на роман Алексея Толстого, которого Макаренко очень любил и даже написал рецензию на первую часть Петра I; или «Кувшин молока» (современный читатель уже не знает, что это заглавие известной басни Лафонтена), или «Габерсуп», явно из Ревизора, или вполне библейское «Бытие». Разумеется, в ходе повествования названия глав попадают в бытовой регистр и иронически переосмысляются.

К этим перепадам добавляется эффект двуязычия. Украинско-русская билингвальность действует на протяжении первых двух частей Поэмы: в третьей части описывается переезд колонии в русскоязычный Харьков, и украинское повествование сокращается до минимума. Однако украинская компонента вовсе не привязана к определенным, например провинциальным коннотациям – скорее она амбивалентна и позволяет внезапные эффекты. Главным носителем билингвальности оказывается завхоз Калина Иванович Сердюк, который выражался «…с украинским прононсом, хотя принципиально украинского языка не признавал. В его словаре было много украинских слов, и “г” он произносил всегда на южный манер» (Макаренко 1957а, 17).

По-украински говорят украинские крестьяне, с которыми у колонии конфликты, ибо колония забирает земли, которые те захватили в революцию, конфискует правдами и неправдами их скот, сельскохозяйственную технику и самогонные аппараты, то есть ведет себя как угнетающая, провластная структура. Поэтому крестьяне к колонистам враждебны, подобно тому, как враждебны к крестьянам сам Макаренко и его воспитанники – крестьян они знают изнутри, презирают за жадность и называют «граками». С крестьянами колонисты входят в диалог по-украински, общий язык служит им, чтобы обманным ходом втереться в их доверие и неожиданно предательски оказаться не своими, а чужими и поразить наповал:

– Брешет. Я этого дядька знаю… Вы не с Сторожевого?

– Эге ж, с Сторожевого. А ты ж що ж тут? А чи ты не Семен Карабан? Панаса сынок?

– Так как же! – обрадовался Семен. – Так вы ж Омельченко? Мабудь, боитесь, що отберут? Ага ж?

– Та оно и то, шо отобрать могут, да и сына женить же…

Однако, к середине повествования тема противостояния с крестьянами исчерпана. Выявляется герой, любимый воспитанник Карабанов, сын украинских крестьян, который использует украинский виртуозно и в других художественных целях. Ему поручили отвезти в городской морг трупик новорожденного, задушенного родившей его воспитанницей. Ужас этого убийства потряс колонию, и герой преодолевает этот ужас своим фальшивым восторгом по поводу увиденных в морге заспиртованных монстров и идиотским энтузиазмом по поводу этой макабрической сцены и якобы несомненных преимуществ собственного трупа. Украинский язык служит здесь способом обезвредить страшную коллективную травму путем ложного ее истолкования и неадекватного реагирования в виде восхищения вместо ожидаемого ужаса.

На третий день после убийства Карабанов отвез труп ребенка в какую-то больницу. Возвратился он в большом воодушевлении:

– Ой, чого я там тилько не бачив! Там в банках понаставлено всяких таких пацанов, мабудь десятка три. Там таки страшни: з такою головою, одно – ножки скрючило, и не разберешь, чы чоловик, чы жаба яка. наш – куды! Наш – найкращий (Там же, 119).

Именно в связи с личностным переломом у этого героя Поэма приводит украинскую песню, буквально изображающая расширение души:

В середине повествования украинский резервируется для гораздо более сложных и изысканных ролевых игр колонистов: вот, например, игра в поимку якобы махновцев:

– Голову сняты або расстриляты! Ходят по лесу с оружием, мабуть, их там богато.

К Федоренко, человеку страшно селянскому, обращались вдруг:

Федоренко довольно быстро соображал, как нужно ответить, чтобы не нарушить игру:

Пока Федоренко соображает, какой дать ответ, из-за его плеча кто-нибудь отвечает его голосом, сонным и тупым:

Федоренко оглядывается, но на него смотрят невинные физиономии. Раздается общий хохот. Смущенный Федоренко начинает терять игровую установку, приобретенную с таким трудом, а в это время на него летит новый вопрос:

Игровая установка окончательно потеряна, и Федоренко разрешается классическим:

В какой-то момент возникает план перевода колонии на остров Хортицу, и колония увлекается запорожской темой. Вот игровой эпизод принятия в колонию девушки, привезенной из города тем же Карабановым:

Лапоть повернулся к собранию с таким выражением лица, какое бывает у напряженно думающих дураков: надувался, хлопал глазами, поднимал палец, задирал нос, и все это без какого бы то ни было намека на улыбку.

– Значиться, так будэмо говорыты: «Отче наша» вона нэ тямыть, «Верую» ни в зуб ногой, Днипро пэрэплывэ. А може, нэ пэрэплывэ?

– Ну добре, а колы не Днипро, так Коломак пэрэплывэ?

– Пэрэплывэ Коломак! – кричат хлопцы в хохоте.

– Выходыть так, що для нашои лыцарьской запорожськой колонии годыться?

– В таким рази посыпьте ий голову писочком и вэдить до куреня.

– Та куды ж ты загнув? – кричит Карабанов. – То ж тилько кошевым писочком посыпалы…

– А скажи мени, козачэ, – задает вопрос Семену Лапоть, – а чи життя розвываеться, чи нэ розвываеться?

– Ну так раньше посыпали голову кошевому, а теперь всем (Макаренко 1957а, 384-85).

Остроумие в колонии высоко ценится, чудаков и дураков подстерегают розыгрыши:

– Разве он имеет право? Он думает, как он командир четвертого, что ж с того? Ему сказали – зробыть станок для Молодця, а он говорит: и для Молодця зробыть, и для Галатенко.

–- То ж станок для Молодця, чтоб из вагона не выскочил, а они поймали меня и мерку снимают, а Таранец каже: для Молодця с левой стороны, а для Галатенко – с правой.

Лапоть задумчиво чешет за ухом, а Галатенко терпеливо-пристально ждет, какое решение вынесет Лапоть.

– Да неужели ты выскочишь из вагона? Не может быть!

Галатенко за окном что-то выделывает ногами и сам на свои ноги оглядывается:

– Та чего ж я выскочу? Куда ж я буду выскакуваты? А он говорит: сделайте крепкий станок, а то он вагон разнесет.

– Та хиба я буду… там… в самом деле… (Там же, 486-87).

Итак, украинский в Поэме становится языком драгоценных драматических инкрустаций, полных остроумия. Нужно вспомнить здесь о тяготении Макаренко к театру еще со времен их с братом совместной педагогической работы в Крюково, и о театральном эксперименте в полтавской колонии, которым он руководил. Драматические элементы в романе и украинско-русское двуязычие сообщают ему добавочную жизнестойкость.

Поэма рассказывает о начале-середине 1920-х. События начала 1930-х у Макаренко никак не отражены, коллективизации нет, голодомора нет. И все же Поэма, как и ее автор, не так проста. У Макаренко украинское село, несмотря на свою “дикость”, которая, как мы помним, отталкивала его с самого начала, все же неожиданно предстает как обольстительный идеал порядка, хозяйственности и незаурядного ума крестьян. Перед нами описание в лучших традициях русского конструктивизма, недолго просуществовавшего, но отчетливо заявившего о себе движения конца 1920 – начала 1930х гг., восславлявшего разум и европеизм.

Перед нами без конца, от горизонта до горизонта, ширилась по нивелиру сделанная равнина […]. Равнина плотненько была засеяна хлебом; золотые, золотисто-зеленые, золотисто-желтые, ходили кругом широкие волны […]. А на этом золотом фоне с непостижимой правильностью были расставлены группы белоснежных хат […]. Все это выдержано было в точном стиле; самый придирчивый художник не мог бы здесь обнаружить ни одного ложного мазка (Макаренко 1957а, 304-5).

Наиболее политически некорректные суждения автор отдает старику-завхозу колонии Калине Ивановичу Сердюку, политические и мировоззренческие мнения которого оригинальны, но лишены системы: это объясняется отчасти невообразимой биографией – украинец, «был он в молодости гусаром лейб-гвардии Кексгольмского ее величества полка…» (Там же, 17), а отчасти богатым жизненным опытом: «Он с одинаковым вкусом ругал буржуев, большевиков, русских, евреев, нашу неряшливость и немецкую аккуратность» (Там же). Поскольку упрекать такого человека за его мнения бессмысленно, Макаренко этого не делает и не замечает, как тот нарушает пределы дозволенного: как и повествователь, Калина Иванович одобряет пасторальную картину сел и пажитей: «Картина понравилась и Калине Ивановичу: – Вот видите, как хозяева живуть? Тут тебе живуть аккуратные люди» (Там же, 305). И завхоз озвучивает пронародную, прокрестьянскую позицию: правда, этого эпизода нет в советских собраниях сочинений, но он зато присутствует в полной версии, реконструированной С.С. Невской по рукописи уже в постсоветское время. Впервые эта версия появилась в книжном виде в 2003 году (существует и более позднее издание – Макаренко 2018), но разные фрагменты из полной версии, очевидно, постепенно и в разное время успели проникнуть в разнообразные интернет-издания Поэмы, поэтому относиться ко всем ним, кроме полной версии, следует с большой осторожностью.

В полной версии Калина Иванович уничижительно отзывается о деревенских бедняках: «– Это тебе не какие-нибудь незаможники, у которых, понимаешь, главная животная – воша». Тут с ним – с советской позиции – не соглашается конюх-колонист: «– Тут враги советской власти живут, бандиты, – сказал Антон, оглядываясь с козел» (Макаренко 2003, 302). На что Калина Иванович резко возражает:

– Да на что ему твоя советская власть? – даже рассердился немного Калина Иванович. – Что ему может дать твоя советская власть, када у него все есть: хлеб свой, и мясо, и рядно, и овчина, самогон тоже сам делает, паразит, веник ему если нужен, так смотри, нехворощи сколько растет и какая хорошая нехвороща.

Шере – это гениальный ученый агроном колонии, модернизатор, презирающий примитивное хозяйство украинских крестьян. Но ему Калина Иванович возражает: «– Лобеда не мешаеть, што ж с того, што лобеда, а этот хозяин все государство держить, а если б еще государство с ним обходилось, как следовает… Это тебе хозяин: он не доспить, не доесть, а все на пользу… Потому что трудиться… А кто трудиться, тот и богатым будет. Вы ж, только поглядить, до чего тут хорошее хозяйство. Душа радуется»... (Там же).

И в 1933 г., когда писались или переписывались эти строки, и в 1934 г., когда они редактировались, и в 1935 г., когда текст Поэмы вышел в альманахе и отдельной книгой, становилось все яснее, что государство обходится со своими крестьянами не как следует. В издании 1935 года эта апология крестьянства в тексте отсутствует. Впрочем, отсутствуют и доводы агронома, что хозяйство это ведется как при Рюрике, и урожаи снимает нищенские, и живут как дикари, на которые, впрочем, Калина Иванович реагирует возмущенно – и совершенно правильно – как на попытку перевести разговор в совершенно другое русло, с дурного обращения государства с тружениками-крестьянами, которое выглядело столь явно несправедливым, на якобы отсталость этих крестьян – как будто этот аргумент мог оправдывать подобное отношение.

Макаренко, очевидно, чувствовал необходимость уравновесить столь явно политически ошибочный панегирик Калины Ивановича украинским “куркулям”. По сюжету сам рассказчик в компании своего завхоза и агронома объезжает соседние хутора в поисках лошадей на продажу – но крестьяне пугаются комиссарского вида Макаренко в полувоенной форме, с револьвером и в очках. Одни прячут лошадей, другие ломят несусветные цены. И тогда разочарованный Калина Иванович ругает крестьян за то самое, за что раньше хвалил – за автономность: «Залезло чертово отродье, сховалось на хуторах, и никто ему не нужный» (Макаренко 2003, 305). По поводу крестьян он говорит теперь вещи уже совершенно “политкорректные” и в полном ладу с генеральной линией: «Мало их, паразитов, советская власть придавила, этот народ сничтожить нужно» (Там же). Слово ‘народ’ особенно играет здесь многозначностью! Эта часть эпизода с кровожадной репликой, в точности соответствующей сталинской политике, также отсутствовала в советских изданиях.

Разумеется, надо делать поправку на отношение рассказчика к Калине Ивановичу, в целом ироническое, никогда не полностью серьезное, и на юмористический характер всей главы: на следующий день Калина Иванович повторяет попытку купить лошадей, но выезжает уже без Макаренко, а в компании богатого соседа-украинца, их встречают с почетом, и они триумфально возвращаются домой с покупкой.

Что происходило с Макаренко в 1935 году, когда Поэма вышла – сперва в Альманахе Горького, а затем отдельной книгой? Летом 1935 года он потерял и коммуну и был переведен на штатную бюрократическую должность в аппарате НКВД в Киеве. Там он полтора года заведовал отделом трудовых колоний и отчаянно скучал. В 1936 году появляется опасный донос на него, которому тогдашний нарком внутренних дел Украины А. Балицкий не дал ходу (Хиллиг 2014, 139-54). Оставаться в Украине, однако, стало опасно, и Макаренко приложил все усилия, чтобы перебраться в Москву. В июле 1937 года Балицкий сам был арестован, и донос на Макаренко передали в Москву. Жена Макаренко вовремя заручилась поддержкой Шолохова и Фадеева, которые просили за него Сталина, и писателя не тронули, но он умер от разрыва сердца 1 апреля 1939 года.

История осмысления Макаренко – это история постоянного несогласия между разными трактовками. Академический взгляд на вещи только начинает складываться теперь, когда появился в переводе колоссальный фактический материал, введенный Гетцем Хиллигом. Мне пришлось еще осложнить и без того противоречивую картину, предположив в тексте Макаренко, наряду с ожидаемыми антинародными, и либеральные коннотации. Я надеюсь, тем не менее, что необходимые свидетельства подобных настроений писателя, как это обычно бывает, не находились до сих пор лишь потому, что никто их не искал.

Danylenko, Viktor, and Petro Bondarchuk. 2008. “‘Ukrainization’ and the Famine of 1932-33 in Ukraine.” In Translated Academic Articles. HREC [orig.: Володимир Даниленко, и Петро Бондарчук, “„Українізація” і голод 1932-1933 років в Україні.” In Проблеми історії України: факти, судження, пошуки. Міжвід. зб. наук. пр., 327-35. вип. 18], https://holodomor.ca/resources/further-reading/translated-academic-articles/

Makarenko, Anton. 1972-1997. Gesammelte Werke. Band 1-8 (Marburg Ausgabe). Ravensburg-Stuttgart: Otto Maier Verlag.

Waterkamp, Dietmar. 2018. “Götz Hillig and his search for the true Makarenko. What did he find?” International Dialogues on Education 5/2: 37-55.

Добренко, Евгений А. 2007. “Социалистический реализм и реальный социализм (Советские эстетика и критика и производство реальности).” Colloquia 18: 57-91.

Макаренко, Антон С. (1935) 1957а. Педагогическая поэма. В кн. Антон С. Макаренко, Сочинения в семи тт. Москва: Инст. теории и истории педагогики, 2-е изд., т. 1.

Макаренко, Антон С. (1930) 1957б. Марш 30 года. В кн. Антон С. Макаренко, Сочинения в семи тт. Москва: Институт теории и истории педагогики, 2-е изд., т. 2.

Макаренко, Антон С. 2003. Педагогическая поэма. Первое полное издание без сокращений. Сост., вступ. статья, примеч., пояснения С.С. Невская. Москва: ИТРК, http://makarenko-museum.ru/Classics/Makarenko/Makarenko_A_Pedagogic_Poem/Makarenko_Ped_poem_full_text.htm

Макаренко, Антон С. 2018. Педагогическая поэма. Полная версия. Сост., вступ. статья, примеч., комментарии С.С. Невская. Москва: АСТ.

Маслинский, Кирилл А. 2012. “Учитель железнодорожной школы (к типологии советских педагогических сообществ).” Антропологический форум 6: 403-18.

Островский, Николай А. 1969. Собрание сочинений, в 3-х тт. Москва: Правда.

Соколов, Борис В. 2022. “Украденная идентичность. Как большевики перешли от украинизации к деукраинизации.” The Insider, 27 апреля 2022, https://theins.ru/history/250554

Ткаченко, Aндрей B. 2019. “Антон Макаренко и Гётц Хиллиг: два имени, которые невозможно разъединить.” Народное образование 5: 185-86.

Толстая, Елена. (1985) 2003. “Как закалялся стиль.” В кн. Елена Толстая, Мирпослеконца. Работы о русской литературе 20 века, 422-42. Москва: РГГУ.

Трегуб, Семен. 1964. Жизнь и творчество Николая Островского. Москва: Худож. лит-ра.

Хиллиг Гетц, и Ирене Виль, ред. 1993. 25 лет лаборатории «Макаренко-реферат» Научно-исследовательского центра сравнительной педагогики Марбургского университета 1968-1993. Марбург.

Хиллиг, Гетц, сост., комментарии. 1998. На разных берегах… Судьба братьев Макаренко. Москва: Витязь.

Хиллиг, Гетц. 2012. “Комментарии.” В кн. Антон С. Макаренко, Публичные выступления (1936-1939 гг.). Аутентичное издание, под ред. Гетца Хиллига. Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина.

Хиллиг, Гетц. 2014. В поисках истинного Макаренко. Русскоязычные публикации (1976-2014). Полтава: Полтавский национальный педагогический ун-т им. В.Г. Короленко.

1 Имя Островского недавно было во всех заголовках, потому что в процессе десоветизации сносили его памятники по всей Украине.

2 «По мере расширения сети железных дорог и увеличения числа работающих на железной дороге во второй половине XIX в. происходит становление профессионального образования как части железнодорожной индустрии […]. для детей железнодорожников на станциях начинают открываться и общеобразовательные школы по типу сельских одно-классных и двуклассных, реже – городских училищ. Централизация и институционализация среднего железнодорожного образования происходит в 1886 г., когда казенные и частные учебные заведения были переданы в ведение Министерства путей сообщения, где был создан учебный отдел, а для их содержания был организован фонд, формировавшийся из отчислений от доходов с железных дорог» (Маслинский 2012, 403-18).

References Danylenko, Viktor, and Petro Bondarchuk. 2008. “‘Ukrainization’ and the Famine of 1932-33 in Ukraine.” In Translated Academic Articles. HREC [orig.: Володимир Даниленко, и Петро Бондарчук, “„Українізація” і голод 1932-1933 років в Україні.” In Проблеми історії України: факти, судження, пошуки. Міжвід. зб. наук. пр., 327-35. вип. 18], https://holodomor.ca/resources/further-reading/translated-academic-articles/ (10/10/2023) Makarenko, Anton. 1972-1997. Gesammelte Werke. Band 1-8 (Marburg Ausgabe). Ravensburg-Stuttgart: Otto Maier Verlag. Waterkamp, Dietmar. 2018. “Götz Hillig and his search for the true Makarenko. What did he find?” International Dialogues on Education 5/2: 37-55. Добренко, Евгений А. 2007. “Социалистический реализм и реальный социализм (Советские эстетика и критика и производство реальности).” Colloquia 18: 57-91. Макаренко, Антон С. (1935) 1957а. Педагогическая поэма. В кн. Антон С. Макаренко, Сочинения в семи тт. Москва: Инст. теории и истории педагогики, 2-е изд., т. 1. Макаренко, Антон С. (1930) 1957б. Марш 30 года. В кн. Антон С. Макаренко, Сочинения в семи тт. Москва: Институт теории и истории педагогики, 2-е изд., т. 2. Макаренко, Антон С. 2003. Педагогическая поэма. Первое полное издание без сокращений. Сост., вступ. статья, примеч., пояснения С.С. Невская. Москва: ИТРК, http://makarenko-museum.ru/Classics/Makarenko/Makarenko_A_Pedagogic_Poem/Makarenko_Ped_poem_full_text.htm (10/10/2023) Макаренко, Антон С. 2018. Педагогическая поэма. Полная версия. Сост., вступ. статья, примеч., комментарии С.С. Невская. Москва: АСТ. Маслинский, Кирилл А. 2012. “Учитель железнодорожной школы (к типологии советских педагогических сообществ).” Антропологический форум 6: 403-18. Островский, Николай А. 1969. Собрание сочинений, в 3-х тт. Москва: Правда. Соколов, Борис В. 2022. “Украденная идентичность. Как большевики перешли от украинизации к деукраинизации.” The Insider, 27 апреля 2022, https://theins.ru/history/250554 (10/10/2023) Ткаченко, Aндрей B. 2019. “Антон Макаренко и Гётц Хиллиг: два имени, которые невозможно разъединить.” Народное образование 5: 185-86. Толстая, Елена. (1985) 2003. “Как закалялся стиль.” В кн. Елена Толстая, Мирпослеконца. Работы о русской литературе 20 века, 422-42. Москва: РГГУ. Трегуб, Семен. 1964. Жизнь и творчество Николая Островского. Москва: Худож. лит-ра. Хиллиг Гетц, и Ирене Виль, ред. 1993. 25 лет лаборатории «Макаренко-реферат» Научно-исследовательского центра сравнительной педагогики Марбургского университета 1968-1993. Марбург. Хиллиг, Гетц, сост., комментарии. 1998. На разных берегах… Судьба братьев Макаренко. Москва: Витязь. Хиллиг, Гетц. 2012. “Комментарии.” В кн. Антон С. Макаренко, Публичные выступления (1936-1939 гг.). Аутентичное издание, под ред. Гетца Хиллига. Елец: ЕГУ им. И.А. Бунина. Хиллиг, Гетц. 2014. В поисках истинного Макаренко. Русскоязычные публикации (1976-2014). Полтава: Полтавский национальный педагогический ун-т им. В.Г. Короленко.