Table of contents

Предисловие11

Swetlana Mengel

И в службу, и в дружбу15

Лаура Сальмон

«Д. Друга заступати не срамляіся», или: Наш друг и коллега Мария Кристина Брагоне. Ее роль в итальянской и международной славистике 21

Лаура Росси

Publications of Maria Cristina Bragone29

Part I

Johann Werner Paus and his Contemporaries. Reflections on Language

Рукописный фрагмент Стокгольмского катехизиса (1628), хранящийся в Галле. Атрибуция, датировка и предназначение39

Swetlana Mengel

Polski epizod w biografii Johanna Wernera Pausa55

Maria Peisert

A German Manuscript Grammar by Johann Werner Paus (1706)71

Natalia V. Kareva, Evgeny G. Pivovarov

Die erste für Russen gedruckte Deutsch-Grammatik (1713) und deren geographische Nomina propria aus Preußen81

Helmut Keipert

Ученики Иоанникия и Софрония Лихудов конца XVII–начала XVIII века и развитие книгопечатного дела в России в 1691–1740 годах103

Джамиля Рамазанова

Латинский перевод Томаса Консетта Грамматики М. Смотрицкого (1648 г.). История одного перевода129

Татьяна Челбаева

Лексические омонимы и квазиомонимы (équivoques) в Грамматике французской и русской 1730 года145

Сергей Власов, Леонид Московкин

Незнакомые знакомцы: о чем еще могут рассказать словари?159

Елизавета Бабаева

«± разли?чїи рёче?й, ™”же невё?дўщим е’ди?но мни?мых быт»: Рефлексия над словом в Московской Руси в XVII веке173

Наталья Запольская

Part II

Manuals, Printing, and Literacy

The Civil Orthography and Literacy During Peter the Great’s Reign: What Really Changed?185

Gary Marker

К проблеме исследования церковнославянской письменности в Речи Посполитой XVI–XVIII веков. Религиозно-дидактические издания двух подляшских типографий207

Lilia Citko

Да что видит, сие и назовет: букварь Кариона Истомина как учебный текст рубежа эпох221

Екатерина Ромашина

Karion Istomin and the Trinity of Wisdom: God, the Sovereign, and the Poet. Praise of Wisdom in the Panegyric to Petr Alekseevič (1683)235

Erica Camisa Morale

Явление книжника или Пути изучения рукописного наследия Прохора Коломнятина257

Ольга Кошелева

Ной и Иафет в ораторской прозе Феофана Прокоповича и Стефана Яворского275

Евгений Матвеев

Вертоград многоцветный Симеона Полоцкого как мнемотехническое и гомилетическое пособие287

Маргарита А. Корзо

Монструозные варианты Сумарокова: замечания к истории чтения, образования и перевода в России XVIII века307

Андрей Костин

Dizionario Russo, Latino, Italiano & Francese Георгия Дандоло 1747 года343

Наталия Николаева

Part III

Cultural transfer

Перенос-перевод-локализация европейских научных знаний в учебниках Копиевского355

Юрий Зарецкий

О двух переводах братьев Лихудов: некоторые утверждения и догадки373

Мария Ди Сальво

Отголоски античности в русской поэзии XVIII века (набросок к теме)383

Надежда Алексеева

Эзоповские сюжеты в русской народной картинке393

Manfred Schruba

Державин и эзоповская традиция в XVIII веке415

Michela Venditti

Битва при Гемауертгофе в описании Людвига Хольберга (к вопросу о русских источниках Введения в историю знатнейших европейских стран)427

Михаил Люстров

Authors 435

Предисловие

Swetlana Mengel

Имя Maria Cristina Bragone я впервые много лет назад услышала от Гельмута Кайперта (Helmut Keipert), когда обратилась к нему за советом по поводу планируемого научного проекта с международным участием. Он рекомендовал мне профессора Брагоне как серьезного исследователя, очень внимательно работающего с текстами-оригиналами, солидного ученого и прекрасного специалиста по русскому XVIII веку (уже сама такая рекомендация корифея немецкой славистики равносильна акколаде – посвящению в рыцари от нашей науки).

Планируемый проект в то время, к сожалению, не состоялся. Но несколько лет спустя я познакомилась с Кристиной лично на «Римских Кирилло-Мефодиевских чтениях», инициированных (и по сей день вдохновляемых) Натальей Николаевной Запольской как ежегодный научно-учебный семинар на базе итальянской славистики и Института славяноведения Российской Академии наук; за 15 лет своего существования семинар превратился в широкий международный научный форум, позволяющий ученым из разных стран и разных областей знания — как ведущим, так и молодым — обмениваться идеями, представлять текущие проекты и их результаты и, наконец, знакомиться лично с интеллектуально и по духу близкими людьми. Как и произошло в нашем с Кристиной случае.

Мне посчастливилось узнать очень чуткого, доброго, всегда готового помочь человека и восхититься его незаурядным умом и способностями: избрав еще со студенческой скамьи для изучения два особенно трудных для итальянцев (и не только для них) иностранных языка – русский и немецкий, Мария Кристина Брагоне является сегодня одним из ведущих специалистов по творчеству Й.В. Пауса (Johann Werner Paus, 1670–1735) — выдающегося лингвиста, поэта, педагога и переводчика, оставшегося непризнанным и малоизвестным в свое время, который в начале XVIII века прибыл из Германии в Россию, где до конца своей жизни работал переводчиком Академии наук. Мария Кристина Брагоне умеет не только с прекрасным чувством языка показать тончайшие нюансы в переводах Пауса с немецкого на русский язык, но способна читать его «загадочный» немецкий и русский почерк! Эти незаменимые для ученого (но не всегда присутствующие даже у носителей языка) качества позволили М.К. Брагоне сделать многие труды Пауса доступными сегодня широкой научной общественности. Ее научные изыскания в этом направлении продолжаются, и научный мир с нетерпением ждет результатов.

За несостоявшийся некогда планируемый проект с участием профессора Брагоне я была с лихвой вознаграждена после личного знакомства с Кристиной. Наше активное и плодотворное научное сотрудничество отражают кроме прочего два тематических блока на двух Международных Съездах славистов, а также опубликованные по этим тематическим блокам коллективные монографии: тематический блок «Альтернативные пути формирования русского литературного языка в доломоносовский период: вклад иностранных ученых и переводчиков» на последнем XVI Международном Съезде славистов, прошедшем в Белграде в 2018 году (монография: «Альтернативные пути формирования русского литературного языка в конце XVII–первой трети XVIII века. Вклад иностранных ученых и переводчиков». Москва, 2021: Издательский Дом ЯСК), и тематический блок «Катехизисные тексты у славян в XVI–XVIII веках. Их рецепция, распро­странение и значение для формирования славянских литературных язы­ков», принятый на предстоящий XVII Международный Съезд славистов в Париже в 2025 году (монография: «Катехизисы у славян в XVI–XVIII веках. Их рецепция, распро­странение, культурообразующее и просветительское значение». Berlin, 2024: Frank & Timme).

Предлагаемая книга, посвященная столь близкой сердцу и разуму Кристины теме России Петровского времени, которое понимается здесь как «долгий XVIII век», — подарок Марии Кристине Брагоне к юбилею. В книге собраны статьи ее друзей, коллег и учеников, живущих в разных городах и странах мира, на разных континентах.

Тематически все статьи тесно связаны с научным творчеством юбиляра и объединены в три блока. Первый из них (Part I) —лингвистический и посвящен Й.В. Паусу, «рефлексии над языком», отражаемой в его трудах и трудах его современников, попыткам описания языка (в грамматиках и словарях) и следования таким описаниям на практике. Второй блок (Part II) включает статьи, связанные с темой «распространения грамотности» — создания букварей и других учебных пособий, их издания в печати и рецепции, а также с темой «просвещения вообще» – применения определенных приемов, описаний, литературных и дидактических подходов. Статьи третьего блока (Part III) обращены к теме трансфера культуры, как известно, особенно актуального и важного для Петровской России и ее «долгого XVIII века», но до сих пор еще недостаточно изученного.

Свой вклад в создание предлагаемой книги-подарка внесли не только авторы статей. Издатели книги выражают самую сердечную и глубокую благодарность Эриху Берчи (Erich Bertschi) за его инициативную деятельность, организаторский и коммуникативный талант, помощь при техническом оформлении статей и материальную поддержку при издании книги. Мы от души благодарим Маркуса Левита (Marcus Levitt), взявшего на себя ответственность за корректность текстов на английском языке. Редколлегии серии Biblioteca di Studi slavistici и издательству Флорентийского университета Firenze University Press мы приносим нашу искреннюю благодарность за публикацию книги.

Maria Cristina Bragone mag Bücher. Möge dieses Buch ihr nicht missfallen!

Берлин, май 2024

И в службу, и в дружбу

Лаура Сальмон

Согласно международной академической традиции при юбилее ученого принято упоминать в первую очередь о научных достоинствах и достижениях юбиляра. Во-вторых, и как бы «кроме того», принято добавлять несколько слов о его личных качествах. Обычно речь идет о том, например, как ученый всегда старался помогать своим ученикам или молодым коллегам, как он проявлял великодушие и понимание по отношению к подчиненным. В основном упоминаются качества, которые так или иначе входят в установленные обязанности нашей профессии. Скажем так, если жизнь удалась, быть хорошим человеком — проще. Хотя даже в таком случае это не всем удается. Но бывают люди, чьи качества настолько нестандартны, что справиться парой формальных предложений никак нельзя. Это касается тех редчайших случаев, когда отзывчивость и доброта проявились с юных лет и чудотворно отражались на окружающую среду еще тогда, когда вокруг будущего ученого действовал жесткий закон университетского соперничества — «mors tua, vita mea». Мне посчастливилось встретить в молодости такого человека и дружить с ним. Зовут ее Мария Кристина Брагоне, но я уже сорок пять лет называю ее просто «Кри». Она в нашей среде — самая благородная «белая ворона».

Я решила воспользоваться случаем ее юбилея, чтобы оставить след моей благодарности судьбе за то, что самые значимые годы моего становления как слависта и как человека прошли рядом с ней. Это отчасти нарушает традицию юбилейных сборников, но исключительность юбиляра, я полагаю, оправдает мой выбор.

Итак, последующее мое многословие можно было бы синтезировать одним словом — спасибо! Но я уверена, что на это слово Кристина ответила бы только: «А за что?». Ведь не раз в прошлом я пыталась высказывать ей вкратце свою благодарность, но она как бы не понимала, не реагировала, словно все то, что она сделала для меня, отражало самое естественное и нормальное человеческое поведение. Типа: «А как иначе?»

Безусловно, никому не дано знать, что было бы с моей карьерой, если бы рядом со мной в молодости не оказалась Кристина. Не исключаю, что я бы все равно как-то справилась и стала бы славистом. Но я убеждена, что именно ее близость и поддержка внушали мне чувство терпения и доверия, позволявшее мне не сдаваться в самых сложных обстоятельствах.

Когда осенью 1978 года мы познакомились с Кристиной, нам было по девятнадцать лет. В одно прекрасное ноябрьское утро вместе с парой-тройкой молодых ребят мы оказались с ней в маленькой комнатенке на шестом этаже старинного здания филфака Генуэзского государственного университета. Фактически это был факультетский чулан, обставленный в виде микроаудитории. Именно там прошла наша первая «пара» с легендарной Тамарой, преподавательницей русского языка, благодаря которой наша жизнь наполнилась бесценной любовью к русской культуре.

С той первой встречи для нас с Кристиной начался длинный совместный путь образования и медленного продвижения в сторону нашего славистического будущего. Почти ежедневно на протяжении четырех лет мы ходили вместе на занятия по русскому и польскому языкам, на лекции русской и польской литератур, на курсы славянской филологии. Мы с ней не пропускали ни одного занятия — за исключением редчайших случаев, вроде хирургических операций, когда мы могли рассчитывать на взаимную поддержку: конспекты, осведомления и прочее.

По окончании университета наши дороги несколько лет шли параллельно. Мы обе начали работать кем придется с неизменным мечтанием стать когда-нибудь славистами. Несколько раз я переводила ужасающие тексты на русский язык для металлургического завода и предлагала Кристине часть работы. Тексты были настолько сложными и отвратительными, что мы помогали друг другу и изредка от бессилия начинали истерически хохотать. Иногда, особенно летом, мы сопровождали туристов или специалистов в СССР. Одновременно мы обе продолжали неустанно учиться, читать литературу, обсуждали прочитанные книги; встречались регулярно на славистических конференциях, ходили смотреть советские фильмы, посещали Ассоциацию Италия-СССР.

Года два спустя после нашей защиты диплома в Италии стали впервые открываться конкурсы в «докторантуру». До тех пор аспирантура не существовала в стране ни в каком виде (была всего лишь одна ученая степень, а академическая карьера определялась поэтапными «званиями» — исследователь, доцент, профессор).

Работая в библиотеке, «Кри» заодно терпеливо и методично разыскивала в номерах официальной «Госгазеты» все объявления об университетских конкурсах, которые могли нас интересовать. Мне и сейчас сложно понять, почему я сама этим делом никогда не занималась. Полагаю, что бюрократические сложности меня просто страшили, но прежде всего я знала, что все, что следует знать о конкурсах, с совершенной точностью и в реальном времени я буду узнавать от нее. Дело в том, что в те далекие времена академическая карьера была мечтой всей подающей надежды молодежи с пристрастием, так сказать, к учебе. В любом университетском конкурсе, будь то место в аспирантуре или должность исследователя, принимало участие множество отлично подготовленных кандидатов, порой старше нас и уже успевших где-то опубликоваться. Путь представлялся труднейшим.

Я мечтала поступить в докторантуру, продолжала учиться, но в глубине души не верила, что у меня получится: это казалось мне недостижимой «сладостью». Кристина же вела себя, как будто нет никакой альтернативы, для нее учеба была не «сладостью», а «хлебом», и о самой возможности голодa она вообще не думала. Я старалась заражаться ее мудрым терпением.

Вершиной наших тогдашних амбиций была аспирантура по славистике: в конце восьмидесятых подобных программ в Италии было лишь две: в Риме (самая престижная) и в Милане. Конкуренция обескураживала — на сотню воинствующих желающих стать славистами было от трех до пяти мест в год: mors tua, vita mea. А что делала «Кри», несмотря на это? Она всем звонила и рассказывала, когда и где будет конкурс, при этом информировала о сроках и даже вручала анкету для заявления. Ей, кажется, даже не приходило в голову, что ее успех мог зависеть от отсутствия на конкурсе других конкурентов, особенно если объявление (неслучайно) публиковалось в «Госгазете» летом, когда все отдыхали. Бывало, я ей говорила: «Кри, а почему ты так великодушно себя ведешь? Тебе невыгодно нас всех всегда обо всем предупреждать…», а она мне: «Да нет, это нормально». Я ведь знала, что это далеко не «нормально», что поведение моей приятельницы никак не совпадало с окружающей нас действительностью. Я смотрела на нее как на восточного мудреца. Впрочем, ее отзывчивость касалась не одного университета и конкурсов, она была, так сказать, системной.

«Кри» была единственным из моих друзей и родных в Италии, кто познакомился с моим ленинградским женихом до нашей свадьбы. Узнав о дате бракосочетания, я обратилась к ней, полагая, что наконец я получу от нее убедительный отказ:

«Кри! Там на свадьбе своих у меня почти не будет, мне было бы очень приятно, если бы ты согласилась быть моей свидетельницей. Не полетишь?».

Речь шла о июне 1987 года. Поездка в СССР была настоящей роскошью. Все стоило безумно дорого: рейс, гостиница и, кроме того, подарки, без которых лететь туда было немыслимо. Де факто, я предлагала подруге истратить кучу денег. Кристина же очень обрадовалась и сразу совершенно расслабленно согласилась, как будто и полететь на свадьбу в Ленинград было «нормально». О сложностях — ни слова. Кстати, своей строгой элегантностью она придала моим свадебным фотографиям некий итальянский привкус.

Два года спустя, к большому моему счастью, мы с «Кри» поступили вместе в докторантуру по славистике при Римском университете «Ля Сапьенца». Было лишь три места и много кандидатов: первое место заняла Лаура Росси, второе — Кристина, третье — я. Я была на седьмом небе и на седьмом месяце беременности, а ровно через два месяца начинались курсы в Риме. Посещение семинаров было обязательным. Я должна была вот-вот рожать и никак не могла поехать в Рим. Дело в том, что тогда по итальянскому законодательству беременность не бралась в расчет, даже не думали, что «докторанты» могут быть женского пола. С формальной точки зрения на первом семинаре я была «неоправданно отсутствующей». А Кристина поехала и поговорила со строгим профессором: уверила его, что все запишет для меня и мне передаст. Вернувшись, она мне долго рассказывала при встрече все то, что было проанализировано и обсуждено на семинаре, и передала список библиографии. Через пару дней она стала мне приносить ксероксы из библиотеки. И это тоже ей казалось нормальным: «Я для себя делаю и заодно для тебя тоже».

Восстановившись, я начала ездить в Рим с новорожденной дочкой, которую, несмотря на сложности, я хотела кормить грудью. И тут Кристина продолжала меня «опекать». Семинар по этнографии советского профессора Е.М. Мелетинского был организован во Втором римском университете «Тор Вергата», то есть загородом. Он начался со страшной задержкой из-за позднего приезда Елеазара Моисеевича. Когда мероприятие закончилось, у меня была очень критическая ситуация — молоко текло по всей блузке, а ребенок, находившийся в центре Рима у тети, очевидно, уже проголодался. Я почти плакала от боли, стресса и бессилия: до дома на двух автобусах и на метро надо было ехать больше часа. Даже позвонить было сложно. Вдруг Кристина, указав мне на нашего профессора, идущего в сторону своей машины, сказала: «Да он живет в двух шагах от твоей тети, пусть тебя отвезет!». Почти в слезах я призналась ей, что уже попросила профессора подбросить меня домой, но он мне вежливо отказал. Видимо, он не домой собирался. Кристина тогда задумалась и сказала в недоумении: «Так нельзя!». Быстрым шагом догнала профессора, который уже открывал дверь машины. Что-то ему сказала такое, что он мне сразу махнул рукой, чтобы я поехала с ним. Через полчаса я была с ребенком.

Зачем я решила все это рассказать? Затем просто, что в университете повсюду преобладали и преобладают индивидуализм, зависть и корысть, а Кристина жила и живет по устоям собственного духа. Я этому у нее научилась и хотя бы сейчас, на склоне лет, мне тоже это кажется нормальным.

Уже давно я преподаю в том же университете, где мы с Марией Кристиной Брагоне познакомились сорок пять лет назад, где в каждом помещении на кафедре мерцают изображения нашей далекой молодости. Не раз, встречаясь с «Кри», зная, что она продолжает жить в Генуе, а преподает в Павии, я ее спрашивала: «А почему бы тебе не переехать сюда к нам?» А она каждый раз мне отвечала, что ей в университете Павии особенно комфортно. И все-таки мое желание работать вместе с ней как-то исполнилось. Уже лет восемь мы с Кристиной работаем вместе в замечательной редакции научной серии, где издается этот юбилейный сборник. Кстати, у нас в редакции о доброте, эрудиции и таланте Кристины ходят легенды, ее кличка — «фея». При оформлении этого сборника, которым в усложненной модальности «совершенно секретно» героически занималась Лаура Росси, решая бесконечные редакционные проблемы то с Марией Бидовец, то с Клаудей Оливьери, то со мной, только и слышался наш общий подавленный крик: «Да без Кристины вообще все сложно!»

Спасибо, «Кри», что ты есть, до ста двадцати тебе!

«Д. Друга заступати не срамляіся», или: Наш друг и коллега Мария Кристина Брагоне. Ее роль в итальянской и международной славистике

Лаура Росси

Недавно мне пришлось написать панораму исследований, посвященных «долгому XVIII веку», сделанных итальянскими славистами на протяжении последних тридцати лет. Волей судьбы, то, что было задумано как очередной беспристрастный научный обзор, превратилось в настоящее испытание совести для меня самой, но как части целого поколения. Речь идет о том «промежуточном» (впрочем, как и все) поколении, которое начало свой академический путь в самом конце 1980-х – начале 1990 годов, с энтузиазмом выбрало XVII–XVIII векa предметом своих научных исследований и в настоящее время приближается к (итальянскому) пенсионному возрасту. В технологической перспективе это — последнее поколение, которому приходилось организовать за несколько месяцев вперед стажировку или командировку, чтобы заказать в Музее Книги или в Исторической Библиотеке или в БАНе тексты-оригиналы и читать их там (делая записи ручкой) — те самые тексты, которые сейчас за несколько секунд можно скачать на сайте НЭБ. В исторической же перспективе… не стоит распространяться о тех событиях, свидетелями которых мы стали: они во многом определили и определяют наши достижения и решения, а здесь останутся в скобках.

О своей панораме я упомянула лишь потому, что в конце работы, стараясь понять закономерности снижения интереса к нашему любимому XVIII веку, уменьшения числа желающих заниматься данной темой в молодом поколении, я неожиданно для себя пришла к выводу, что даже среди нас далеко не каждый посвятил XVIII столетию все свои силы, а «только Мария Кристина Брагоне на протяжении всей своей академической деятельности занималась исключительно текстами и темами относящимися к XVII–XVIII векам»1. И этим ее научный путь сближается с научными путями русских коллег и, возможно, отчасти поэтому ее работы в последние десятилетия оказали плодотворное влияние на понимание культуры Петровской эпохи, как у нас, так и в России. Теперь пестрая, но компактная группа ученых из Италии, Франции, Германии, Польши, России, Израиля, Китая и США решила отметить 65-ый юбилей Кристины2, ее 65-летие, не обычным Festschrift-ом, а настоящей книгой с единой вполне определенной темой — язык, образование и культура в России Петровского времени.

Любопытно, что все началось совсем иначе. Когда мы с Кристиной познакомились в июле 1983 года, она писала дипломную работу в университете Генуи под руководством Марии Луизы Додеро о советской деревенской прозе (!). Мы собрались в МАДИ (Московском автомобильно-дорожном институте) из разных городов северной Италии на летних курсах русского языка, организованных Обществом дружбы Италия-СССР. Мы с Кристиной попали, кажется, в разные группы — я была еще на третьем курсе Венецианского университета, а она почти дипломница, и уже побывала в Советском Союзе, кажется, в Краснодаре. Но нас, по-видимому, сблизил интерес к книжным магазинам, помимо достопримечательностей города и новых знакомств. Мне запомнилось посещение «Педагогической книги» на Кузнецком мосту, где я в первый раз услышала, именно от Кристины, имя Юрия Лотмана, и вслед за ней, еще не совсем понимая зачем, купила только что вышедшее первое издание его книги Евгений Онегин. Комментарий. С тех пор, и, надо сказать, до сих пор, Кристина стала для меня «Вергилием» в мире научных изданий. Все мы любим книги, среди нас есть и настоящие библиофилы, но Кристина отличается редким сочетанием любопытства к новинке и желания поделиться своими открытиями. Этим объясняется и ее забота о безупречном (и совсем не банальном) комплектовании «ее» библиотеки в университете Павии, где часто можно найти те книги, которых нет в других библиотеках.

По возвращении из Москвы время от времени я стала получать «вероятно полезные» для меня русские издания из тогда знаменитого Генуэзского «русского» книжного магазина. Мы с Кристиной обменивались и письмами: то между Генуей и моим городом, Триестом, то между одним из этих городов и Москвой, так как в те годы (1984–1988) мы обе разными путями старались усовершенствовать свои знания в более длинных стажировках то в Институте им. Пушкина, то в МГУ через министерство иностранных дел. Раза два виделись и там и снова встретились в Риме, участвуя в первом за двадцать лет конкурсе на место журналиста Итальянского телевидения, конкурса, бывшего для нас обеих, собственно фальстартом. Для Кристины, дочери журналиста, это была, возможно, уступка или дань уважения любимому отцу. Но за это время ее настоящие научные интересы, очевидно, успели определиться, и когда на рубеже 1988–1989 годов мы опять встретились в Риме в университете La Sapienza в качестве участниц вступительного конкурса в аспирантуру по Славистике, Кристина уже говорила о повестях XVII века как о возможной теме диссертации.

Пора раскрыть секрет (Полишинеля?) моего поступления. Тогда в Италии таких аспирантур было всего две, конкурс объявляли один раз в два года, и желающих собралось довольно много. Письменный экзамен мы с Кристиной сдали, и вот через месяц мы сидим в коридоре в ожидании устного. Приглашают на собеседование в алфавитном порядке, но начиная со случайно выбранной буквы, так что моя фамилия на «Р» оказывается раньше фамилии Кристины на «Б». Выходят смущенные коллеги: профессор Джузеппе Дель Агата, оказывается, спрашивает всех, кто такой был Григорий Цамблак, а никто не знает. И я понятия не имею, и быстренько, нагло/наивно спрашиваю Кристину. Она, не колеблясь, отвечает: «Болгарский полемист», чтó я и повторяю перед комиссией. Итак, и благодаря знаниям и великодушию Кристины я поступила в аспирантуру, она, конечно же, тоже, и с нами ее сокурсница из Генуи и моя тёзка Лаура Сальмон. Во время аспирантуры, особенно в течение первого года, мы с Кристиной часто разделяли комнату в скромных гостиницах недалеко от Папского Восточного Института, стол, в том же самом институте и в ресторанчиках или пиццериях. Последнее повторялось во время стажировки в Москве в 1991 году, и далее, если наши командировки или участие в конференциях совпадали.

Но я не буду продолжать рассказ о нашем сотрудничестве, о нашей дружбе, и перейду к карьере Кристины, особенно к тем сторонам карьеры, которые не видны за сухими строками трудовой автобиографии. После защиты диссертации (1993) Кристина не сразу получила постоянное место работы в университете. Ее первым назначением в 1996 году стал город Витербо, недалеко от Рима, но безусловно далеко от ее родной и любимой Генуи. Когда, после нескольких переездов, Кристина снова смогла поселиться в Генуе, это было уже навсегда, и на работу она стала ездить на поезде: не случайно для своей университетской страницы в интернете, она выбрала именно фотографию, изображающую ее в железнодорожном вагоне, не измученную, а симпатично улыбающуюся.

Долгое время одной из причин немедленных возвращений домой были ожидающие ее там кошки, сначала гигантский норвежский кот Паллино (Шарик), затем парочка, кот и кошка, Лилло и Зоя. Тогда в ее случае и вправду можно было бы повторить известную шутку о том, что если за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, то за каждой великой женщиной стоит великий кот. А теперь, конечно же, если за Кристиной кто-то и стоит, то это — великий муж. С 2001 года она работает в Павии, относительно близко к дому; в 2010 году она стала доцентом (professore associato).

Университет Павии — престижный, исторический вуз Италии, но, когда Кристина начала в нем работать, там кафедра славистики была практически пустой, и Кристине пришлось преподавать всё: от русского языка до русской литературы всех эпох, от «славянской филологии» до истории русского языка. Постепенно она приглашала коллег, создавала сеть научных обменов, в итоге собрала команду учеников. Благодаря ее усилиям — преподаванию университетских курсов и занятиям с аспирантами — выросло новое поколение коллег.

Несмотря на насыщенную жизнь и на ранние проблемы со здоровьем, к счастью не из «страшных» и всегда спокойно переносимые, Кристина никогда не отказывается и от обязанностей, связанных с ролью университетского профессора и ученого, от трудоёмкой работы руководителя программы Эразмус, от участия в многочисленных конкурсных комиссиях и в руководстве Итальянского общества славистов (2014-2017), от работы в редакциях научных журналов и серий книг, включающей редактирование важных и «сложных» номеров и сборников. Все это, как мне кажется, — исключительно из ярко выраженного чувства долга и сознания собственного достоинства. И повсюду ее не покидает ясное видение того, что честно и правильно в данной ситуации.

Но мы собрались здесь отметить юбилей Кристины, в первую очередь потому, что ее ум, начитанность и редкая трудоспособность заслужили ей важное место в науке славистики. Эта последняя часть моего laudatio обращена не столько к авторам статей и друзьям Кристины, сколько ко всем будущим читателям этого сборника, поэтому я буду теперь называть (Марию) Кристину (Брагоне) «исследовательницей». Комплекс ее строго научных статей, не особенно длинных, но полных оригинальных и метких наблюдений и всегда содержащих намеки на будущие исследования, отличается особой органичностью и связностью. В его основе — отличное знание латинского, древнегреческого, старославянского и немецкого (не только современного) языков, казалось бы неожиданное, а у нее органическое сочетание достижений позитивистской школы конца XIX века и культурологического направления конца XX века, живой интерес к истории языка, к истории книги, к развитию педагогики, к межкультурным контактам на пересечении времен и территорий.

Уже диссертация и последующая статья (1991) о грамматике Адельфотес исследуют и западные источники текста (ср. также статью: Bragone 1995), и православное братство города Львова, и типографию тогда уже покойного Ивана Фёдорова, буквы и печатный станок которой были использованы при печатании. Интерес исследовательницы к вкладу в русскую культуру тех типографий, которые были расположены за рубежом, и к переводам с греческого языка, проявляется в двух статьях 1996 и 1998 годов о переводах Тактик императора Льва VI Мудрого. Первый перевод, с латинского языка на старославянский, выполнил литератор-протестант Илья Копиевский, и напечатал в Амстердаме Ян Тессинг; второй, оставшийся в рукописи, с греческого оригинала, — Федор Поликарпов. Эта мало изученная сторона деятельности московского литератора находится также в центре другой статьи, опубликованной в малодоступном итальянском издании (под редакцией самой исследовательницы) в 2002 году. Описание армянской литургии, написанное в Венеции на итальянском языке миссионером Джованни Агопом для того, чтобы приблизить армян к Римской церкви, было переведено на греческий язык Софронием Лихудом, а затем Поликарповым «на славенск диалект», специально для Петра Великого, желающего получить сведения о христианских подданных Османской империи. Проливает свет на культурную политику Петра и более поздняя статья Эразм Роттердамский — учитель голландского языка? (К истории судьбы Colloquia familiaria в России в ХVIII веке) (2013): это одна из целой серии работ, посвященных великому гуманисту, о чем речь пойдет ниже.

Однако основное направление исследований М. К. Брагоне 2000-х годов это — учебные пособия и, в частности, буквари. После статьи об Одном рукописном церковнославянско-греческом азбуковнике, анонимном памятнике русской лексикографии второй половины ХVII века, и одной предварительной статьи (обе 2003), через пять лет выходит очень серьезное научное издание (не гражданским, как у нас тогда было принято, а церковным шрифтом) другого, особенно богатого (140 стр.), анонимного учебника, который исследовательница обосновано приписывает Евфимию Чудовскому. На самом деле, книга Alfavitar radi učenija malych detej. Un abbecedario nella Russia del Seicento (2008) представляет собой и настоящую монографию о жанре букваря: подробный комментарий на итальянском языке выявляет глубокое знание и понимание всей его традиции, как предшествующей, так и последующей. Отдельным эпизодам истории этой традиции посвящены и другие исследования М. К. Брагоне: букварю Симеона Полоцкого (2014), Первому чтению отроком Феофана Прокоповича (2020), Юности честному зерцалу (2021), к которому восходит цитата в моем заглавии, Букварю (Венеция 1767) Захарии Орфелина, рассмотренному в связи с русскими источниками и в контексте теории о воспитании Дж. Локка и Ш. Роллена (Bragone 2020, 2022).

А с изданным ею букварем прямо или косвенно соотносятся две (или три) другие линии работ исследовательницы: о сочетании литературы (в частности наследия Эзопа) и арифметики в одних и тех же учебниках и о рецепции Эразма Роттердамского. Небольшая глава Алфавитара, посвященная арифметике, что для букварей необычно, привела к изучению упоминаний об этой дисциплине в двух работах 1699 года типографа Ильи Копиевского. Речь идет о Введении кратком во всякую историю и о Кратком и полезном руковедении во арифметику (Bragone 2008), предшествовавших знаменитой Арифметике Магницкого, которая, в свою очередь, была украшена стихами (Bragone 2013). Вместе с тем присутствие в учебнике по арифметике Копиевского семнадцати басен Эзопа повлекло за собой создание серии статей о русских рукописных или печатных переводах из этого автора (Bragone 2010b, 2012b, 2012c, 2015a).

Наличие, хотя и анонимно, в букваре Евфимия Чудовского Гражданства нравов благих — перевода c польского языка известной переделки в форму катехизиса трактата De civilitate morum puerilium Эразма Роттердамского — вероятно, побудило исследовательницу глубже заняться темой рецепции голландского гуманиста и переводами этого произведения (Bragone 2005, 2006, 2007, 2010, 2012), в том числе рукописным трудом ученого-пиетиста и педагога Иоганна Вернера Пауса, работавшего в Москве с 1702 по 1735 год. Большой интерес представляют статьи, посвященные и другим рукописным переводам Пауса. Изучив черновой и беловой экземпляр Книг о воспитании дщерей, исследовательница определила, что их источником является трактат Фенелона De l’éducation des filles (Bragone 2012). Рукописные переводы Пауса изучаются как в контексте Петровской политики (Малый катехизис Лютера, Bragone 2015, 2017, 2021), так и преподавания языков (Сборник Иоанна Стобея, Bragone 2018), а также в более общем плане вклада иностранных писателей в эволюцию русского литературного языка (Малый катехизис… Лютера и Selectiora quaedam colloquia latino-germanica Георга Сейбольда, Bragone 2021).

Другие статьи исследовательницы — некоторые из них обращены к более широкой публике ученых, не только славистов — касаются становления светской культуры и обучения правилам поведения в ХVII-XVIII веках и вообще детской литературы (Bragone 2003, 2007, 2014, 2015, 2017). Но внимание М. К. Брагоне привлекают и такие темы, как история отношений церковнославянского, латинского и греческого языков в XVI-XVII веках (Bragone 1995, 2019), становление украинской лексикографии в России XVIII века (Bragone 2000), иконография святого Петра (Bragone 2001), топика сада-земного рая в литературе ХVII века (Bragone 2007). Ее многочисленные рецензии теснейшим образом связаны с основной линией ее собственных исследований.

Логика развития научных интересов юбиляра определила содержание и распределение материала в настоящей книге, которая, в свою очередь, ставит своей целью побудить исследовательницу собрать, на самом деле уже готовую, вторую — или вторую и третью — монографию(-и) и, главное, пожелать Кристине еще очень долго продолжать работать на том поприще, где у нее есть и международные соратники, и ученики, и искренние друзья.

Милан, 11 мая 2024

1 На самом деле, библиография исследовательницы включает и статьи по более поздней тематике (связанные с ее биографией или интересами): о поэтессе эмигрантке (в Нерви, недалеко от Генуи) Лидии Лебедевой, o Б. К. Зайцеве, и об образе Алисы в стране чудес в России. См. список научных трудов Марии Кристины Брагоне в нашем сборнике.

2 Трудно разобраться в итальянских составных личных именах, где первое имя — Мария. В быту, в каждом случае по вкусу, то ли оно полностью вытесняет второе имя, от которого не остается и следа (Мария Ди Сальво), то ли — само исчезает (Кристина Брагоне), то ли объединяется со вторым, создавая одно имя (Мариялуиза Феррацци).

Maria Cristina Bragone, Halle 2022

Publications of Maria Cristina Bragone

1991

“Adelphotes e il suo contesto storico-culturale.” Europa Orientalis 10: 59–69. 

Transl.: Tadeusz Borowski. Lettere a Conrad (1869-1893), introduzione di Remo Ceserani. Palermo: Sellerio.

1992

“Несколько замечаний о судьбе одной старопечатной грамматики.” Филологические науки 5–6: 82–88. 

1993

La grammatica greco-slavo ecclesiastica Adelphotes. PhD Diss. Roma: Università degli Studi di Roma “La Sapienza”.

1995

“Note per una storia dei rapporti tra slavo-ecclesiastico, greco e latino nei secoli XVI-XVII.” AION Slavistica 3: 97–128.

Rev.: Istorija lingvističeskich učenij. Pozdnee Srednevekov’e, SPb. 1991. Russica Romana II: 339–42. 

Rev.: Zachar’in Dm. B., Evropejskie naučnye metody v tradicii starinnych russkich grammatik (XV–ser. XVIII v.), Verlag Otto Sagner, München 1995. AION Slavistica 3: 493–96.

1996

“Osservazioni su una traduzione di età petrina dei Tactica di Leone VI il Saggio.” Europa Orientalis XV, 2: 7–24. 

Rev.: Lehfeldt W., Einführung in die Sprachwissenschaft für Slavisten, Verlag Otto Sagner, München 1995. Russica Romana III: 379–80.

1998

“Италия глазами поэтессы Лидии Лебедевой.” В «…Все в груди слилось и спелось». Пятая цветаевская международная научно-тематическая конференция (9–11 октября 1997 года). Сборник докладов, 53–7. Москва: Дом-музей Марины Цветаевой.

“Тактика Льва VI Мудрого в переводе Федора Поликарпова.” In Contributi italiani al XII Congresso Internazionale degli Slavisti (Cracovia 26 Agosto–3 Settembre 1998), a cura di François Esvan, 395–417. Napoli: Associazione Italiana degli Slavisti.

Rev.: Strakhov O.B., The Byzantine Culture in Muscovite Rus’. The Case of Evfimii Chudovskii (1620–1705), Böhlau Verlag, Köln-Weimar-Wien 1998. Russica Romana V: 265–67.

“Творчество Б.К. Зайцева в переводах на итальянский языке.” В В поисках гармонии (О творчестве Б. К. Зайцева). Межвузовский сборник научных трудов, ред. Юлия А. Драгунова, 108–12. Орëл: Орловский государственный университет.

1999

Rev.: Kupina N.А., Totalitarnyj jazyk: Slovar’ i rečevye reakcii, Izdatel’stvo Ural’skogo Universiteta, Ekaterinburg-Perm’, 1995. Russica Romana VI: 273–75.

“Борисоглебский переулок.” В Борисоглебье Марины Цветаевой. Шестая цветаевская международная научно-тематическая конференция (9–11 октября 1998 года). Сборник докладов, отв. ред. Валентин И. Масловский, 13–7. Москва: Дом-музей Марины Цветаевой.

2000

“Становление украинской лексикографии в России в XVIII веке (по материалам Сравнительных словарей всех языков и наречий).” In L’Ucraina del XVIII secolo: crocevia di culture, a cura di Adriano Pavan, Maria Marcella Ferraccioli, e Gianfranco Giraudo, 36–45. Padova: E.V.A.

“Immagini del giardino nel Barocco slavo-orientale.” In Giardini, a cura di Mirella Billi, 205–15. Viterbo: Sette Città.

Rev.: Die Pravila gramatičnye, der erste syntaktische Traktat in Rußland, herausgegeben und mit einer Einleitung versehen von V.S. Tomelleri, Verlag Otto Sagner, München 1999. Russica Romana VII: 236–37.

2001

“La figura di Pietro nei manuali iconografici russi.” In La figura di san Pietro nelle fonti del Medioevo. Atti del convegno tenutosi in occasione dello Studiorum universitatum docentium congressus (Viterbo e Roma 5–8 settembre 2000), a cura di Loredana Lazzari, e Anna Maria Valente Bacci, 392–405. Louvain-La-Neuve: Fédération International des Instituts d’Études Médiévales. 

Transl.: Lidija Lebedeva, “Da Lirica.” In Passi, passaggi, passioni. Scrittori, poeti, artisti russi in Liguria nel corso di un secolo (1825–1925), a cura di Avgusta Dokukina Böbel, e Caterina Maria Fiannacca, 152–53. Genova: De Ferrari Editore.

Transl.: Boris Zajcev, “Genova”, “L’ora serale.” In Passi, passaggi, passioni. Scrittori, poeti, artisti russi in Liguria nel corso di un secolo (1825–1925), a cura di Avgusta Dokukina Böbel, e Caterina Maria Fiannacca, 154–76. Genova: De Ferrari Editore.

2002

“Da Venezia a Mosca: storia di una traduzione di Fedor Polikarpov.” In Settecento russo e italiano. Atti del Convegno: Una finestra sull’Italia. Tra Italia e Russia, nel Settecento, Genova 25–26 novembre 1999 Facoltà di Lingue e Letterature Straniere, a cura di Maria Luisa Dodero, e Maria Cristina Bragone, 23-9. Milano: MG Print on Demand.

2003

“Один церковнославянско-греческий рукописный азбуковник из коллекций РГАДА (К изучению лексикографии во второй половине XVII века).” In Contributi italiani al XIII Congresso Internazionale degli Slavisti (Ljubljana 15–21 agosto 2003), a cura di Alberto Alberti, Marcello Garzaniti, e Stefano Garzonio, 25–43. Pisa: Associazione Italiana degli Slavisti.

“Tradizione e innovazione in un bukvar’ manoscritto della seconda metà del XVII secolo (osservazioni preliminari alla pubblicazione).” In Studi in onore di Riccardo Picchio offerti per il suo ottantesimo compleanno, a cura di Rosanna Morabito, 267–78. Napoli: M. D’Auria Editore.

“Per uno studio delle norme d’etichetta nella Russia antica.” Slavica Viterbiensia 1: 39–50. 

Rev.: Cotta Ramusino Paola, Un poeta alla corte degli zar. Karion Istomin e il panegirico imperiale, Edizioni dell’Orso, Alessandria 2002. Russica Romana X: 223–24.

2004

Rev.: Polikarpov Fedor, Technologija. Iskusstvo grammatiki, izdanie i issledovanie E. Babaevoj, Inapress, SPb. 2000. Russica Romana XI: 255–56.

2005

“Per una storia della fortuna di Erasmo da Rotterdam in Russia.” In Esercizi di lettura. Scritti in onore di Mirella Billi, a cura di Benedetta Bini, 245–52. Viterbo: Sette Città.

2006

“К истории восприятия Эразма Роттердамского в России в XVIII веке.” Study Group on Eighteenth-Century Russia. Newsletter 34: 44–7. 

Rev.: Der russische Donat. Vom lateinischen Lehrbuch zur russischen Grammatik. Historisch-kritische Ausgabe, hrsg. und kommentiert von Vittorio S. Tomelleri, Böhlau Verlag, Köln-Weimar-Wien 2002. Russica Romana XIII: 188–89.

2007

“De civilitate morum puerilium Эразма Роттердамского в России (конец XVII – первая половина XVIII века).” In Eighteenth-Century Russia: Society, Culture, Economy. Papers from the VII International Conference of the Study Group on Eighteenth-Century Russia, Wittenberg 2004, Roger Bartlett, and Gabriela Lehmann-Carli (Eds.), 191–206. Berlin: LIT Verlag.

“17 мая 1698 г.: Петр I поддерживает светское книгопечатание.” In Days from the Reigns of Eighteenth-Century Russian Rulers. Proceedings of a Workshop, dedicated to the memory of Professor Lindsey Hughes, held at the Biblioteca di Storia Contemporanea ‘A. Oriani’, Ravenna, Italy, 12-13 September 2007, part I, edited by Anthony Cross, 13–21. Cambridge: Study Group on Eighteenth-Century Russia.

“Il Paradiso in terra: osservazioni sull’immagine del giardino nella letteratura russa antica.” In Il mondo delle usad’by. Cultura e natura nelle dimore nobiliari russe XVIII-XIX sec., a cura di Maria Luisa Dodero, 15–26. Milano: The Coffee House art & adv.

2008

“Приключения Алисы в России.” W Wyraz i zdanie w językach słowiańskich. 6. Opis, konfrontacja, przekład, red. Michał Sarnowski, i Włodzimierz Wysoczański, 71–7. Wrocław: Wydawnictwo Uniwersytetu Wrocławskiego. 

“L’aritmetica prima dell’Arifmetika di Leontij Magnickij.” In Nel mondo degli Slavi. Incontri e dialoghi tra culture. Studi in onore di Giovanna Brogi Bercoff, a cura di Maria Di Salvo, Giovanna Moracci, е Giovanna Siedina, vol. 1: 67–76. Firenze: Firenze University Press.

Alfavitar radi učenija malych detej. Un abbecedario nella Russia del Seicento. Firenze: Firenze University Press. DOI: 10.36253/978-88-8453-780-5

2010

“La traduzione di J.W. Paus di De civilitate morum puerilium di Erasmo da Rotterdam.” In Forma formans. Studi in onore di Boris Uspenskij, a cura di Sergio Bertolissi, e Roberta Salvatore, vol. 1: 111–23. Napoli: M. D’Auria Editore. 

“Esopo in Russia tra ’600 e ’700.” Il Confronto letterario, 52 (supplemento: Testi classici nelle lingue moderne. Primo colloquio “Roberto Sanesi” sulla traduzione letteraria, a cura di Renzo Cremante, Francesca M. Falchi, е Lia Guerra. Atti del Convegno internazionale di studi promosso dal Centro di ricerca interdipartimentale sulla tradizione manoscritta di autori moderni e contemporanei dell’Università degli Studi di Pavia, Pavia, Collegio Ghislieri, 5–6 marzo 2009): 125–35.

2011

Rev.: Romodanovskaja Elena K., Rimskie dejanija na Rusi. Voprosy tekstologii i rusifikacii. Issledovanie i izdanie tekstov, Indrik, Moskva, 2009. Russica Romana XVIII: 114–16.

Ed. (with Alberti Alberto, Brogi Bercoff Giovanna, and Laura Rossi): Di Salvo, Maria, Italia, Russia e mondo slavo. Studi filologici e letterari. Firenze: Firenze University Press. DOI: 10.36253/978-88-6655-064-8

2012

“В лаборатории И.В. Пауса-переводчика: Черновой и беловой варианты его перевода трактата Эразма Роттердамского De civilitate morum puerilium.” In Schnittpunkt Slavistik. Ost und West im wissenschaftlichen Dialog. Festgabe für Helmut Keipert zum 70. Geburtstag, Irina Podtergera (Hrsg.), Bd. 2: 11–30. Göttingen: V&R unipress; Bonn University Press.

“К истории русского Эзопа на рубеже XVII и XVIII веков.” В Litterarum fructus. Сборник статей в честь Сергея Ивановича Николаева, ред. Надеждa Ю. Алексеевa, и Наталья Д. Кочетковa, 75–87. Санкт-Петербург: Альянс-Архео.

“Per una storia della fortuna di Esopo in Russia nel XVII secolo: alcune osservazioni sulla traduzione di Petr Kašinskij.” In Multa et Varia. Studi offerti a Maria Marcella Ferraccioli e Gianfranco Giraudo, a cura di Florina Creţ Ciure, Viviana Nosilia, е Adriano Pavan, 119–30. Milano: Biblion edizioni.

“Фенелон в России. К истории трактата De l’éducation des filles.” В Век Просвещения. IV Античное наследие в европейской культуре XVIII века, отв. ред. Сергей Я. Kарп, 295–306. Mосква: Наука.

2013

“Il Racconto del gallo e della volpe tra Esopo e il Roman de Renart. Proposte di studio.” In Medioevi Moderni - Modernità del Medioevo. Saggi per Maria Grazia Saibene, a cura di Marina Buzzoni, Maria Grazia Cammarota, е Marusca Francini, 143–55. Venezia: Edizioni Ca’ Foscari.

“Стихотворения в Арифметике Леонтия Магницкого.” In History and Literature in Eighteenth-Century Russia, edited by Sergei Bogatyrev, Simon Dixon, and Janet M. Hartley, 1–28. London: Study Group on Eighteenth-Century Russia.

“Эразм Роттердамский - учитель голландского языка? (К истории судьбы «Colloquia familiaria» в России в XVIII веке).” В Чтения Отдела русской литературы XVIII века. Вып. 7, М.В. Лотоносов и словесность его времени. Перевод и подражание в русской литературе XVIII века, отв. ред. Андрей А. Костин и Антон О. Дëмин, 139–52. Санкт-Петербург: Альянс-Архео.

2014

Rev: Forum: Massimo il Greco, Firenze e l’Umanesimo italiano, a cura di M. Garzaniti e F. Romoli, Studi Slavistici, VII (2010), p. 239–394. Cyrillomethodianum. Studies on the History of Greek-Slavic Relations XIX: 121–23.

“A manual for the young Tsar: Simeon Polotskii’s primer.” History of Education & Children’s Literature XI, 2: 43–57.

2015

“Note sulla traduzione di Pëtr Kašinskij delle favole di Esopo.” Kwartalnik Neofilologiczny LXII, 2: 141–49.

“Традиционное воспитание и новый этикет для молодежи Петровской эпохи, читающей Юности Честное Зерцало.” В «В России надо жить по книге». Начальное обучение чтению и письму. Становление учебной книги в XVI–XIX вв., ред. Мария В. Тендрякова, и Виталий Г. Безрогов, 68–75. Mосква: Памятники исторической мысли.

“Несколько наблюдений о переводе И.В. Пауса Малого Катехизиса Лютера.” In A Century Mad and Wise. Russia in the Age of the Enlightenment. Papers from the IX International Conference of the Study Group on Eighteenth-Century Russia, Leuven 2014, edited by Emmanuel Waegemans, Hans van Koningsbrugge, Marcus Levitt, and Mikhail Ljustrov, 275–83. Groningen: Netherlans Russia Centre.

2017

“Fortuna e diffusione del Piccolo Catechismo di Lutero nella Russia di Pietro il Grande.” Rivista storica italiana CXXIX, 1: 227–38.

“Lettura e letture per l’infanzia in Russia nel XVIII secolo: la rivista «Detskoe čtenie dlja serdca i razuma».” Il Confronto Letterario 67 (supplemento: Della lettura: riflessioni d’autore, a cura di Vittorio Fortunati, Alessandra Preda, e Eleonora Sparvoli): 43–54.

2018

“Sententiae morales: сборник греческой мудрости в России XVIII века.” В Дар мужества и муз. Сборник статей в честь Натальи Дмитревны Кочетковой, ответственные редакторы Александра Ю. Веселова, и Антон О. Дëмин, 24–34. Москва–Санкт-Петербург: Альянс-Архео.

2019

Ed. (with Maria Bidovec): Il mondo slavo e l’Europa. Contributi presentati al VI Congresso Italiano di Slavistica (Torino, 28-30 settembre 2016). Firenze: Firenze University Press. DOI: 10.36253/978-88-6453-910-2

“Note sulla fortuna della poesia di Gregorio Nazianzeno in Russia tra XVII e XVIII secolo.” Ricerche Slavistiche LXII, 2: 5–17.

2020

“Старое и новое в Первом учении отроком Феофана Прокоповича.” В Пëтр Великий и европейский интеллектуальный мир. Циркуляция знаний, взаимовлияния 1689–1727. Коллективная монография по материалам двух коллoквиумов в Парижe 28–29 и 30 марта 2013 года, ред. Дмитрий Ю. Гузевич, и Ирина Д. Гузевич, 601–18. Париж–Санкт-Петербург: Европейский Дом.

“Fonti russe per l’abbecedario di Zaharija Orfelin (1767).” Ricerche Slavistiche LXIII, 3: 7–26.

2021

“Перевод сочинения И.Г. Сейбольда Selectiora quædam colloquia latino-germanica Иоганном Вернером Паусом.” В Альтернативные пути формирования русского литературного языка в конце XVII–первой трети XVIII веков. Вклад иностранных ученых и переводчиков, ответственный редактор Светлана Менгель, 201–36. Москва: Издательский дом ЯCK.

“Наблюдения о переводе Малого Катехизиса М. Лютера Иоганном Вернером Паусом.” В Альтернативные пути формирования русского литературного языка в конце XVII-первой трети XVIII веков. Вклад иностранных ученых и переводчиков, ответственный редактор Светлана Менгель, 237–53. Москва: Издательский дом ЯCK.

“Junosti čestnoe zercalo: una rassegna critica degli studi.” Russica Romana XXVIII: 121–26.

2022

“Бестиарий в Букваре Кариона Истомина и воспитание царевича Алексея.” Quaestio Rossica 10, 1: 116–31. DOI 10.15826/qr.2022.1.662

“Перевод Обозрения историй Георгия Кедрина: один эпизод из судьбы византийской историографии в России XVIII века.” In Verbunden mit den Slaven. Festschrift für Swetlana Mengel, Tatjana Chelbaeva, und Gabriela Lehmann-Carli (Hrsg.), unter Mitarbeit von Maxim Schumacher, 107–22. Berlin: Frank & Timme.

“L’Abbecedario di Zaharija Orfelin nel contesto dei dibattiti sull’educazione nell’Europa del XVIII secolo.” Europa Orientalis 41: 45–62.

2023

“Johann Werner Paus traduttore di testi del luteranesimo nella Russia petrina (studi e prospettive di ricerca).” In Declinazioni europee del pensiero linguistico, politico e religioso di Lutero, a cura di Adriano Cerri, e Patrizio Malloggi, 37–50. Novi Ligure: Edizioni Joker.

“«…Imprimi sicut Nationi Russicae decori & utilitate foret… »: Роль просветительской деятельности немецких пиетистов в России начала XVIII века и их вклад в формированиe русской профессиональной терминологии.” (together with Swetlana Mengel) Јужнословенски филолог LXXIX, 2: 46–61. DOI: https://doi.org/10.2298/JFI2302029M

“Storia del marinaio russo Vasilij Koriotskij e della bellissima Eraclia principessa del regno fiorentino (inizio del XVIII secolo).” In OpeRus: la letteratura russa attraverso le opere. Dalle origini ai nostri giorni, a cura di Maria Cristina Bragone, Mario Caramitti, Roberta De Giorgi, Laura Rossi, e Silvia Toscano, 1-42, Pomigliano d’Arco (NA): Wojtek Edizioni. https://operus.uniud.it/opere/seicento-settecento/il-saggio/storia-del-marinaio-russo-vasilij-koriotskij-e-della-bellissima-eraclia-principessa-del-regno-fiorentino-inizio-del-xviii-secolo

“Storia di Frol Skobeev (inizio del XVIII secolo).” In OpeRus: la letteratura russa attraverso le opere. Dalle origini ai nostri giorni, a cura di Maria Cristina Bragone, Mario Caramitti, Roberta De Giorgi, Laura Rossi, e Silvia Toscano, 1-36, Pomigliano d’Arco (NA): Wojtek Edizioni. https://operus.uniud.it/opere/seicento-settecento/il-saggio/storia-di-frol-skobeev-inizio-del-xviii-secolo

2024

“Эзоп в России XVIII века. Несколько наблюдений над переводом С. С. Волчкова (1747).” B XVIII век. Сб. 31, 63–85. Санкт-Петербург: Альянс-Архео.

“Перевод И.В. Пауса Малого Катехизиса М. Лютера и бытование этого перевода в России Петра I.” In Swetlana Mengel (Hrsg.) Катехизисы у славян в XVI–XVIII веках. Их рецепция, распространение, культурообразующее и просветительское значение, 351–434. Berlin: Frank & Timme.

Part I

Johann Werner Paus and his Contemporaries. Reflections on Language

Рукописный фрагмент Стокгольмского катехизиса (1628), хранящийся в Галле. Атрибуция, датировка и предназначение

Swetlana Mengel

Abstract: The Manuscript Fragment of the Stockholm Catechism (1628) Preserved in Halle: Attribution, Dating and Intended Use. The article examines a manuscript copy, located in Halle, of the first Russian translation of M. Luther’s Small Catechism, printed in Stockholm in 1628. Relying on the linguistic and textological analysis of the document and the comparison of the results obtained with historical facts, an attempt is made to assign it to an author and date it, as well as to make a guess about its intended use.

Keywords: first translations into Russian, Stockholm Catechism (1628), Pietism, 18th century, E. Glück (1654-1705)

Polski epizod w biografii Johanna Wernera Pausa

Maria Peisert

Abstract: The Polish Episode in the Biography of Johann Werner Paus. The research inspiration for this article is Johann Werner Paus’ entry in his travel journal of his trip from Saxony to Russia in 1701. Paus wrote that he received from the organist in Kaunas Volckmari 40 Dialogi lat.germ.et polonium and briefly learned the pronunciation of Polish sounds with the help of this organist. This sentence marked the path of research in this article, which allowed to discover a broad political, religious and cultural context accompanying the creation of the originally Latin-Polish dialogues by Nicolaus Volckmar. But it wasn’t his own concept. While creating Viertzig Dialogi, Volckmar modified earlier phrasebooks by other authors, also adding a Polish part to them. After his death, yet another version of the Vierztig Dialogi was created, with an additional Latin part, by the publisher of Volckmar’s works. And it was this version, with the added Latin part, that was received by Johann Werner Paus on his way to Moscow. It was his first encounter with the Slavic languages, and probably the first step to extraordinary scientific achievements in Russia.

Keywords: Viertzig Dialogi, J. W, Paus, Volckmar, Reformation, Gdańsk, Russia, teaching foreign language

W badaniach historyczno-językowych wielokrotnie zdarza się napotkać takie tropy, które stają się inspiracją do poszukiwań ich źródeł i związanych z nimi kontekstów. I na taki właśnie ślad badawczy naprowadza nieco tajemnicze zdanie zapisane przez Johanna Wernera Pausa (1670–1735) w jego dzienniku podróżnym z Saksonii do Moskwy w roku 1701. Brzmi ono następująco: “[…] so daß ich nur etliche Stunden mich des Herrn Postmeisters und Herrn Organisten in Kauen Pronuntiation und Antwort bedienet. Dieser Organist, Herr Fabricius genannt, schenkte mir zu solchem Ende Volkmari 40 dial. lat. germ, et polon” (Winter 1959, 267).

Wszystkie wydania Viertzig Dialogi, opracowane przez samego Volckmara — nawet po wprowadzonych przez późniejszych wydawców modyfikacjach — były niemieckojęzyczne. Tymczasem tu pojawia się część łacińska, co oznacza, że Herr Fabricius, organista z Kowna, podarował Pausowi wydanie sygnowane wprawdzie przez Volckmara, ale poszerzone o część łacińską. I właśnie zbadanie pochodzenia tej łacińsko-polsko-niemieckiej wersji będzie stanowiło przedmiot dalszych rozważań na tle historycznym, kulturowym i obyczajowym czasów, w których żyli i działali dwaj niezwykli ludzie: Johann Werner Paus i Mikołaj (Nicolaus) Volckmar (1573–1602).

Johann Werner Paus pochodził z Turyngii, urodził się w Salzungen, w 1670 roku. Studiował na uniwersytecie w Jenie, potem teologię na Uniwersytecie w Wittenberdze i filozofię w Halle, gdzie w 1699 roku uzyskał stopień magistra filozofii. W Halle zetknął się Paus z nowym protestanckim nurtem religijnym, tzw. pietyzmem i jego głównym ideologiem, Augustem Hermanem Francke (1663–1727), który przekonał go do idei pietyzmu (Перетц 1902 ч. 1, 143–51; Bragone 2024, 355–59).

Ruch pietystyczny został zainicjowany przez Jakuba Filipa Spenera (1635–1705) i miał w zamierzeniu przeciwdziałać skutkom wojny trzydziestoletniej (1618–1648), która pozostawiła po sobie ogromne spustoszenia zarówno w sferze materialnej, jak i duchowej. Szacuje się, że w Rzeszy Niemieckiej zginęło ponad 30% ludności, z czego większość stanowiła ludność cywilna, która padała ofiarą grabieży, kolejnych epidemii i głodu. Szerzyła się demoralizacja. Rozchwianiu uległa także doktryna kościoła protestanckiego. Pietyzm był więc oddolnym ruchem ekumenicznym o charakterze odrodzeniowym, głoszącym powrót do nauk Marcina Lutra o powszechnym kapłaństwie wiernych, dążącym do odnowienia kościoła i jego misyjności na wzór pierwszych chrześcijan. Religijność pietystyczna odwoływała się do takich wartości jak studiowanie Biblii, udział w pobożnych zgromadzeniach religijnych, żarliwa, płynąca z serca modlitwa, odnowa moralna i powrót do jej rygorystycznej formy oraz działalność charytatywna niosąca pomoc materialną najuboższym warstwom społecznym i wspierająca ich edukację.

Dzieło Spenera, duchowego przywódcy niemieckiego pietyzmu, rozwijał w Halle August Herman Francke. Zakładał on szkoły, w których nowoczesne metody nauczania łączono z surową dyscypliną. Organizował również bezpłatne szkoły dla ubogiej młodzieży i seminaria nauczycielskie przygotowujące nauczycieli do pracy. Na Uniwersytecie w Lipsku założył Kolegium Miłośników Biblii.

Pietyści nie zdołali stworzyć jedności organizacyjnej, każdy ośrodek miał nieco odrębny charakter. Nie mogli również działać w obrębie oficjalnego kościoła protestanckiego, więc zakładali domowe grupy pietystyczne (pobożnościowe, Hauskreis), czyli tak zwane Collegia Pietatis. Pietystyczny styl pobożności spowodował rozkwit misji protestanckich, między innymi do Szwecji, Norwegii, Szwajcarii, Rosji, a także Polski1.

To właśnie August Herman Francke i pietyzm z Halle uformował duchowo i przygotował Johanna Wernera Pausa do pracy misyjnej. W latach 1700–1701 został on wysłany do Szwecji jako emisariusz pietyzmu. Pełnił tam funkcję pobożnego kaznodziei i nauczyciela. Jego pierwsza misja nie zakończyła się jednak sukcesem. Został wydalony ze Szwecji za propagowanie pietyzmu i powrócił do Niemiec (Winter 1959, 265).

W Halle otrzymał polecenie wyjazdu na następną misję do Essen lub do Moskwy. Wybór Essen byłby dla Pausa bardziej korzystny z powodów rodzinnych, natomiast Francke, który był w tym czasie szczególnie zainteresowany Rosją i założeniem tam szkoły, chciał go wysłać do Moskwy (Winter 1959, 265). Ostatecznie Paus udał się do Rosji, którą zaliczał do Orientu, sądził nawet, że może być mu tam pomocny język arabski, którego uczył się w Halle. W podróży, która trwała od sierpnia do grudnia 1701 prowadził rodzaj dziennika, w którym notował skrupulatnie swoje obserwacje, niepokoje, zasłyszane opowieści i zdarzenia, w których uczestniczył. Zapiski urywają się przy opisie trudności związanych z przekraczaniem granicy z Wilna do Smoleńska2.

Podróż rozpoczął Paus od pobytu w Berlinie, skąd wyruszył do Gdańska. Dalszą drogę wybrał przez Królestwo Prus, którą uznał za bezpieczniejszą niż podróż przez Litwę, gdzie, jak go ostrzegano, mógł zaginąć bez śladu. W okolicach Insterburga (obecnie Черняховск, miasto w rosyjskim obwodzie kaliningradzkim) po raz pierwszy spotkał się z ludem litewskim. Zauważył — wszak był pietystą — powszechne ubóstwo, niewolnictwo i okrucieństwo w stosunku do służby domowej, nędzną egzystencję tamtejszych chłopów, którzy chodzili biednie ubrani i jedli prymitywne potrawy. Paus miał trudności w porozumiewaniu się z miejscową ludnością, ale w końcu spotkał polskiego szlachcica, który znał łacinę i z jego pomocą udało mu się dotrzeć do Kowna. Tam przebywał przez jakiś czas i zaczął się uczyć języka polskiego. W dzienniku podróży pod datą 6 grudnia 1701 Paus pisze wspomniane już słowa:

[…] so daß ich nur etliche Stunden mich des Herrn Postmeisters und Herrn Organisten in Kauen Pronuntiation und Antwort bedienet. Dieser Organist, Herr Fabricius genannt, schenkte mir zu solchem Ende Volkmari 40 dial. lat. germ, et polon (Winter 1959, 267).

Niestety, nie mamy żadnych dalszych informacji na temat nauczycieli Johanna Wernera Pausa. W tym czasie nauczyciele często pracowali jako organiści, precentorzy na nabożeństwach, dzwonnicy lub asystenci księdza podczas dużych uroczystości kościelnych, ponieważ dodatkowy dochód był czasami niezbędny do przetrwania (Budziak 2015, 63).

Egzemplarz łacińsko-niemiecko-polski Dialogów, który Paus otrzymał od Herr Fabriciusa, organisty w Kownie, miał dopisaną część łacińską, której we wcześniejszych wydaniach 40 Dialogów Volckmara nie było (Glück und Schröder 2007, 31–2). Nie wiadomo również, w którym roku i gdzie dokładnie został wydany ów egzemplarz, który dostał Paus. Wiadomo jednak, że od roku 1641 ukazało się kilka edycji Viertzieg Dialogi z dodaną częścią łacińską (Glück und Schröder 2007, 48–9). Wracając do pytania postawionego na początku, spróbujmy prześledzić drogę, która doprowadzi nas do podarowanego Pausowi egzemplarza i jego pierwszego autora – Mikołaja (Nicolausa) Volckmara.

O Mikołaju Volckmarze, twórcy Viertzig Dialogi, wiadomo niewiele (Budziak 2015, 67–8). Nie udało się nawet ustalić dokładnej daty jego urodzenia. Przyjmuje się, że urodził się około roku 1566. Do Gdańska przybył około roku 1574. Prawdopodobnie pochodził z Hesji (Hessen), o czym świadczyć może niezbyt jasna informacja ich wydawcy, Balthasara Andrei, zawarta w przedmowie do pierwszego wydania Viertzieg Dialogi o jego przybyciu z kraju związkowego Hesja (der seiner Ankunft aus dem Lande Hessen bürtig). Nie wiadomo, co Volckmar robił przed przyjazdem do Gdańska, dlaczego tam przyjechał, ani gdzie nauczył się tak dobrze współczesnej mu literackiej odmiany polszczyzny. Edmund Kizik w przedmowie do gdańskiej edycji Dialogów przypuszcza, że mógł on przybyć do Rzeczpospolitej około 1584 roku, w charakterze chłopca służącego — być może także do konwersacji — studiującemu w Niemczech polskiemu synowi szlacheckiemu z Wielkopolski lub Prus Królewskich, co było wówczas częstą praktyką (Kizik 2005, XLII).

Przybycie Volckmara do Polski mogło mieć związek z czynnikiem wyznaniowym, ponieważ w tym czasie, jak to widać na przykładzie Pausa, protestanci niemieccy prowadzili działania misyjne i edukacyjne na terenie Europy, również w ówczesnej Rzeczpospolitej Volckmar mógł być związany z grupą niemiecko-polskich dysydentów, o czym, zdaniem E. Kizika, świadczyłoby na przykład to, że przetłumaczył dzieło polskiego kalwinisty, Grzegorza z Żarnowca, Clypevs albo tarcz duchowna […], Wilno 1598, jako Clypeus spiritualis e Polona lingua translatum a Nic. Volckmaro (Kizik 2005, XLII). Możliwe więc, że Volckmar sympatyzował z protestanckim odłamem polskich kalwinistów.

Gdańsk w czasie kiedy Volckmar tu przybył, znajdował się w obrębie Prus Królewskich, prowincji przyłączonej na powrót do Polski w wyniku wojny trzynastoletniej (1454–1466). Prusy Królewskie, w tym Gdańsk, cieszyły się początkowo wielką autonomią, miały własny skarb, system monetarny i wojsko. Po ponownym przyłączeniu Gdańska do Rzeczpospolitej zacieśniały się między nimi więzi, może nie tyle polityczne, ile ekonomiczne. W XVI wieku Gdańsk był największym i jednym z najważniejszych miast w obrębie Rzeczpospolitej. Oficjalnym językiem urzędowym gdańskich instytucji, ale także miejscowych elit i średnich warstw mieszczaństwa, był język niemiecki. Równie ważną rolę pełnił język polski. Posługiwała się nim ludność skupiona wokół katolickich świątyń i grupy osiadłych na stałe przybyszy z innych stron Polski, jak również przybywający do miasta w interesach ludzie różnych stanów i zawodów.

Mikołaj Volckmar przybywa do Gdańska w okresie, kiedy jest ono już w zasadzie miastem protestanckim, w przeważającej części wyznania ewangelicko-augsburskiego. Poprzedziły ten stan burzliwe dziesięciolecia rywalizacji i walk, często krwawych, między religią katolicką a wyznawcami płynących z Niemiec, zapoczątkowanych przez Marcina Lutra, prądów reformacyjnych.

Ruchy reformacyjne dotarły do Gdańska już w pierwszych dziesięcioleciach XVI wieku i szybko upowszechniały się wśród mieszczaństwa, które w większości było niemieckie. Wśród propagatorów nowej doktryny byli początkowo także duchowni katoliccy i zakonnicy. Wiadomości o nastrojach w Gdańsku docierały do Krakowa, gdzie rezydował król polski Zygmunt Stary. Obawiając się, że nowe prądy religijne i związane z nimi niepokoje społeczne mogą dotrzeć do Krakowa, wydał w roku 1520 edykt przeciw luteranom, który zabraniał sprowadzania z Niemiec pism luterańskich i rozpowszechniania ich. Nie zahamowało to jednak szerzenia się protestantyzmu, który nadal rozpowszechniali w Gdańsku nie tylko emisariusze wysyłani przez samego Marcina Lutra, ale także studiujący w Wittenberdze gdańszczanie. W tym czasie studiowało tam około 40 studentów z Gdańska i 100 z prowincji pruskiej. Dwa lata później król wydał więc drugi edykt, który przewidywał dużo ostrzejsze sankcje za szerzenie luteranizmu, między innymi konfiskatę majątku, a nawet karę śmierci (Matwijowski 1962).

Nastroje w Gdańsku bardzo szybko się radykalizowały. 21 stycznia 1525 roku w mieście doszło do gwałtownych rozruchów, nazywanych potem tumultem gdańskim. Tłum rebeliantów obalił znienawidzony miejski magistrat. Niszczono i profanowano świątynie katolickie, a szczególnie umieszczone w nich boczne ołtarze, rzeźby i obrazy. Dochodziło do rabunku klasztornego i kościelnego mienia. Już 24 stycznia 1525 roku nowe władze miejskie wydały tzw. Artykuły (Artickelbrief), które zatwierdzały luteranizm w Gdańsku. Zabraniały one odprawiania łacińskich nabożeństw i śpiewów, nakazując, by odbywały się wyłącznie po niemiecku. Zniesiono celibat. Doszło do kasaty katolickich klasztorów, a ich mienie przekazano na cele publiczne. Zlikwidowano posady proboszczów, wprowadzając w ich miejsce protestanckich kaznodziei, tak zwanych predykantów.

Nowe władze Gdańska wysłały list do polskiego króla, informując go o wprowadzonych zmianach i zapewniając go jednocześnie o lojalności i zgodzie na dalsze odprowadzanie należnego podatku. Król w tym czasie nie mógł interweniować osobiście, mimo próśb starych władz miasta, ponieważ przygotowywał się do wojny z Krzyżakami.

Sytuacja zmieniła się po zwycięstwie nad Zakonem Najświętszej Marii Panny Domu Niemieckiego. Między ostatnim wielkim mistrzem zakonu Albrechtem Hohenzollernem a Zygmuntem I Starym, królem Polski i wielkim księciem Litwy został zawarty traktat pokojowy. Jego symbolicznym aktem był hołd lenny przywódcy państwa krzyżackiego złożony na krakowskim rynku polskiemu królowi 10 kwietnia 1525 roku. Powstało w ten sposób pierwsze na świecie państwo — Prusy Książęce — w którym dominującą religią był protestantyzm. Wielki Mistrz Albrecht Hohenzollern zrzucił zakonny płaszcz, przyjął luteranizm i stał się świeckim księciem (Matwijowski 1962).

Po sekularyzacji Prus Krzyżackich sytuacja Gdańska uległa zmianie. Król polski Zygmunt I Stary zażądał od władz miasta reaktywowania starego porządku publicznego i religijnego, co spowodowało, że w mieście przywrócono msze łacińskie. Najbardziej radykalnych krzewicieli idei protestanckich odsunięto od wpływów i możliwości ich głoszenia.

Sam król przybył z wojskiem do Gdańska 17 kwietnia 1526 roku i pozostał tam do 23 lipca tego roku, wprowadzając surowe zarządzenia. Bardzo ostro rozprawił się z przywódcami rebelii, skazując kilkunastu z nich na śmierć. Surowe kary spotkały duchownych katolickich, którzy złamali reguły kościelne. Król zarządził, aby zwolennicy reformacji opuścili miasto w 14 dni, a sprzyjający jej księża w ciągu 24 godzin. Nakazał zwrot kościelnego mienia oraz reaktywowanie klasztorów. Bractwa kupieckie i cechowe miały powrócić do sprawowania obrzędów według starego obrządku. Król zarządził także, aby w ciągu 6 dni usunąć książki, śpiewniki, wszystko to, co ma związek z luteranizmem. Przywrócono katolickie nabożeństwa łacińskie w całych Prusach Królewskich. Restytucję kościoła katolickiego w Gdańsku zatwierdziły ostatecznie wydane 20 lipca 1526 w imieniu króla tak zwane Statuta Sigismundi.

Ruch reformacyjny w Gdańsku jednak nie osłabł, jego dalszemu rozwojowi sprzyjało wiele czynników. Marcin Luter nadal utrzymywał z Gdańskiem ścisłe relacje, a jego emisariusze krzewili idee reformacyjne. Niedługo po odjeździe polskiego króla proces restauracji katolicyzmu został zatrzymany. Już trzy lata później zezwolono luteranom odprawiać nabożeństwa w prestiżowej Bazylice Mariackiej przy bocznym ołtarzu, a w roku 1573 luteranie przejęli całą Bazylikę, usuwając z niej nabożeństwa katolickie.

Dużą rolę w promowaniu idei reformacyjnych odgrywała powstała pierwsza w Gdańsku oficyna drukarska. Założył ją w 1538 roku Holender Franciszek (Franciscus) Rhode, a po jego śmierci przejął ją jego syn Jakub Rhode. Sprzyjająca protestantom była także sytuacja polityczna. W 1573 roku szlachta polska, aby uniknąć starć na tle religijnym w okresie bezkrólewia, uchwaliła Akt konfederacji warszawskiej, wprowadzający równouprawnienie innowierców z katolikami. Przywilej ten spowodował, że do Rzeczpospolitej napływało wielu innowierców, którzy wnosili cenny wkład w unowocześnianie kraju. Rzeczpospolitą nazywano jedynym europejskim “państwem bez stosów”.

Gdańsk miał również opinię miasta, w którym panowała tolerancja religijna. Większość jego mieszkańców była luteranami wyznania ewangelicko-augsburskiego, które miało jednak dosyć hermetyczną formułę, niechętną nie tylko wobec katolików, ale także w stosunku do konkurencyjnych ruchów reformacyjnych. W 1567 roku Rada Miasta Gdańska odcięła się od idei, które głosił Jan Kalwin i Huldrych Zwingli, mimo że w mieście była duża grupa kalwinistów. Odsunięto ich również od zajmowania wyższych stanowisk w urzędach miejskich. Do Gdańska i w jego okolice przybywało wielu dysydentów prześladowanych w swoich krajach, między innymi menonici z Holandii, nazywani Olędrami, hugenoci, dysydenci ze Szkocji i Żydzi. Nie oznaczało to jednak, że prawo miejskie pozwalało im zostać pełnoprawnymi obywatelami (Tazbir 1993).

Ekspansja protestantyzmu w Gdańsku była w tym czasie bardzo silna. Stopniowo ubywało w nim nie tylko wyznawców, ale i duchownych oraz zakonników katolickich. Miasto na powrót stawało się protestanckie, przejmując kolejne katolickie świątynie i wiernych. W 1555 roku w klasztorze franciszkańskim zostało już tylko pięciu zakonników, wobec tego gwardian zakonu przekazał zespół zabudowań klasztornych Radzie Miasta.

Przemiany religijne i społeczne zachodziły w Gdańsku tak szybko, że w tym samym, 1555 roku, Rada Miejska zakazała w mieście katolickich procesji. Doszło nawet do tego, że kiedy w roku 1587 królem Polski został przybyły ze Szwecji Zygmunt III Waza, władze miasta Gdańska odmówiły mu prawa do koronacji w Kościele Mariackim — przysięgę królewską składał w kościele Cystersów w Oliwie. Miasto w XVI wieku, mimo trwających konfliktów z Rzeczpospolitą, rozwijało się i bogaciło, stając się wieloetnicznym i wielokulturowym miastem, a także największym portem bałtyckim. Krzyżowały się tu liczne szlaki handlowe lądowe i morskie. Językiem oficjalnym był niemiecki, języka polskiego na poziomie gimnazjalnym uczono dopiero od roku 1589.

Nauczanie języka polskiego i niemieckiego w Gdańsku było zależne od zmieniającej się sytuacji i przynależności politycznej miasta. Najstarsze szkoły powstawały przy kościołach. W 1456 roku, po przyłączeniu Gdańska do Polski, w mieście było 6 parafii, przy których założono szkoły, co jak ten wiek jest liczbą dosyć wysoką. Szczególnie, że poza wymienionymi 6 szkołami łacińskimi, istniały założone wcześniej szkoły klasztorne. Najlepsza szkoła była przy kościele Panny Marii, o której wzmiankuje się już w roku 1350. Rektorami byli w niej nauczyciele z akademickim stopniem magistra. Uczono tu chóralnego śpiewu i niemal wyłącznie łaciny, która w owym czasie była międzynarodowym językiem w kościele, nauce i dyplomacji. Szkoły miały przygotować do studiów, a ponieważ języka niemieckiego w nich nie uczono, więc od roku 1526 zakładano szkoły z językiem niemieckim w programie nauczania.

W roku 1558 powstała w Gdańsku nowa szkoła zwana początkowo Partykularzem, później Gimnazjum Akademickim (Gymnasium Illustre, Gymnasium Academicum). To w nim Mikołaj Volckmar w roku 1584 zostaje nauczycielem łaciny w niższych klasach, a po pewnym czasie obejmuje obowiązki gimnazjalnego preceptora. Prywatnie uczy również języka polskiego i stara się o posadę kaznodziei w jednym z gdańskich kościołów, której jednak kilkakrotnie mu odmówiono. I tu znów wracamy do Volckmara i jego działalności w Gdańsku, mieście wciąż uznawanym za niepokorne wobec władz polskich, ale aprobującym wielką potrzebę nauczania języka polskiego.

Na prośbę rodziców i Rady Miasta napisał Volckmar po łacinie gramatykę polską dla swoich uczniów zatytułowaną Compendium linguae Polonicae in gratiam iuventutis Dantiscanae collectum a Nicolao Volkmaro, którą wydał w 1594 roku w drukarni Jakuba Rhode (Budziak 2015, 68). Volckmar, przygotowując ją, zapewne znał i wzorował się na wydanej w 1586 roku w Krakowie pierwszej gramatyce języka polskiego Polonica grammatices institutio napisanej przez Piotra Statoriusa-Stojeńskiego (1530–1591)3. Podobnie jak Statorius-Stojeński, próbował Volckmar dostosować opis gramatyczny języka polskiego do wzorca łacińskiego, co ze zrozumiałych względów prowadziło do wielu błędnych interpretacji i klasyfikacji. Na wstępie omówił sposób wymawiania polskich liter, popełniając przy tym wiele błędów wynikających z pomieszania głosek z literami. Wyróżnił na przykład aż cztery rodzaje spółgłoski «c»: c, ć, cz, ch.

W deklinacji rzeczownika Volckmar wydzielił na przykład trzy paradygmaty rodzajowe i osiem przypadków, dodając ablativus, w którym umieścił formy nie przystające do klasyfikacji łacińskiej. W koniugacji polskich czasowników wprowadził aż sześć trybów (indicativus, imperativus, optativus, potentialis, subiunctivus, infinitivus) oraz pięć czasów (praesens, perfectum, plusquamperfectum, futurum primum i futurum secundum). Wydzielił też 30 rodzajów przysłówków (Klemesiewicz 1981, 412–14).

Gramatyka Volckmara była jedną z pierwszych prób opisania struktury gramatycznej polszczyzny, jest więc zrozumiałe, że nie mogła być doskonała. W swoim czasie była jednak wielokrotnie wznawiana i cieszyła się dużą popularnością, a i współcześnie ma wysoką pozycję w historii języka polskiego.

W tym samym 1594 roku wychodzą staraniem Balthasara Andrei4 w drukarni Jakuba Rhode opracowane przez Volckmara rozmówki łacińsko-niemiecko-polskie zatytułowane Colloquia quaedam puerilia latino-germanica Joachimi Camerarii et Joh. Ludovici Vivis. Adiecta est in gratiam juventutis Dantiscanae interpretatio Polonicaa Nicolao Volkmar (Glück und Schröder 2007, 33–4).

Pierwsza ich część zawiera 32 dialogi oparte na popularnych podręcznikach Luisa Vivesa, Exercitatio linguae latinae (Basilea, 1538) i Joachima Camerariusa Dialogus de vita decente aetatem puerilem, quodque hoc studium Deo placeat. Cum respondentibus figuris quibusdam Germanici et Latini sermonis, expositis aliquando (Lipsiae,1563), który dorobił do nich także część niemiecką (Glück und Schröder 2007, 33–4). Volckmar natomiast dodał do nich część polską, pomijając z oczywistych względów te dialogi, które u Vivesa odnoszą się do jego rodzinnego miasta, Walencji, lub do Bruggi, miejsca swojego osiedlenia.

Juan Luis Vives (1493–1540) zasługuje tu na szczególną uwagę. Był on hiszpańskim humanistą, pochodził z żydowskiej rodziny z Walencji (Valencia), która zmuszona została do konwersji na katolicyzm. Po studiach w Walencji wyjechał do Paryża na Sorbonę, następnie udał się do Anglii, gdzie między innymi był preceptorem Marii Tudor, a potem przez dwa lata wykładał retorykę i łacinę w Oksfordzie. Na stałe osiadł w Niderlandach. Vives był znany w kręgu polskich humanistów, a jego dzieła miały znaczący wpływ na kształtowanie renesansowej myśli i ówczesnego nauczania. Inspiracją do napisania dialogów był dla Vivesa Colloquia Familiaria Erazma z Rotterdamu, z którym był zaprzyjaźniony i które powstały w 1518 roku. Łacińskie dialogi Vivesa były bardzo popularne w Europie i miały wiele wydań, używano ich również w polskich szkołach luterańskich i ariańskich. W zamierzeniu miały uczyć języka żywego, gramatyki i leksyki dostosowanej do czasów współczesnych, opisywać obyczajowość i sytuacje komunikacyjne związane ze zdarzeniami współczesnego im życia codziennego. Rozmówcami w jego dialogach są osoby o różnym statusie społecznym, różnej płci i w różnym wieku, które spotykają się w domu, szkole, na ulicy czy na targu. Vives w pewien sposób unowocześnia łacinę, wprowadza na przykład neologizmy, aby dostosować ją do wymogów współczesnych mu czasów. Oprócz walorów dydaktycznych dialogi Vivesa są obrazem epoki, dokumentują życie codzienne i obyczaje szesnastowiecznej Europy (Partyka 2019, 126–9).

Colloquia wzorowane na Vivesie i Camerariusie wykorzystał Volckmar do opracowania swojego najbardziej znanego dzieła — czyli dialogów niemiecko-polskich. Opuszcza on mianowicie część łacińską, którą miały Colloquia i pozostawia tylko układ niemiecko-polski. Zmienia także tytuł nowego dzieła na Viertzig Dialogi und nützliche Gespräch, von Allerley vorfallenden gemeinen Sachen […]. W nowej adaptacji wykorzystuje Volckmar wprawdzie strukturę i tematy dialogów Vivesa i Camerariusa, ale nadaje im charakter lokalny, opierając je na realiach życia w Gdańsku i związaną z nim tematykę, na przykład z żeglugą, handlem zbożem, czy rzemiosłem. Zachowuje nawet nazewnictwo gdańskich ulic i znanych obiektów. Volckmar nie naśladuje jednak codziennego języka niemieckiego i polskiego, jakim posługiwali się w rozmowach gdańszczanie, ale wprowadza do Dialogów ówczesną literacką odmianę polszczyzny i języka niemieckiego, co nie oznacza, że unika dialogów nieco bardziej kolokwialnych. Jest to przemyślana koncepcja, która sprawia, że Dialogi mogły liczyć na większą użyteczność, służąc do nauki tych języków w całym kraju.

Dialogi — jak wskazuje tytuł — składają się z 40 części, każda z innym tytułem. Niektóre z nich są krótkie, inne bardziej rozbudowane, bogatsze w treść komunikacyjną. Dialogi wykorzystują niemal wszystkie sytuacje komunikacyjne z życia codziennego, od zajęć domowych przez poranne wstawanie, przygotowywanie się do snu, przyrządzanie posiłków, zachowanie przy stole, czy wyprawę na targ. Część dialogów dotyczy zdarzeń o charakterze uroczystym, np. nabożeństwa, chrzciny, zaślubiny, czy uroczystości weselne. Kolejne związane są z ludzką egzystencją – cierpieniem, chorobami, umieraniem, a nawet pogrzebem. Ale znajdziemy wśród nich również scenki wesołe, żartobliwe, które uczniowie mogli prezentować jako krótkie formy teatralne.

W dialogach znajdują się różne akty mowy, np. powitania, pożegnania, prośby, groźby, przeprosiny. Bardzo interesująca jest etykieta językowa z zachowanymi starymi zwrotami honoryfikatywnymi, typu panie ojcze, pani matko. Czasem pojawia się pluralis maiestaticus, na przykład w formach odnoszących się do Boga lub do osób starszych. Dialogi są bardzo cennym źródłem badań dla historyków języka i badaczy szesnastowiecznych obyczajów.

Pierwsze cztery dialogi to krótkie rozmowy, od powitań i pozdrowień, poprzez rozmowy o liczbie i o czasie, do przyimków i ich połączeń wyrazowych. Kolejne dialogi dotyczą zachowania w konkretnych sytuacjach komunikacyjnych, np. Gdy do szkoły idą, Gdy do kościoła idą, Jako rozmaite rzeczy kupić, O obiedzie albo biesiedzie, O pogodzie, Jako szatę dać zrobić, O przędziwie. Autor przygotował też osobne lekcje dialogowe, np. O praniu, O kupowaniu drew, O łaźni, O pożyczaniu i upominaniu się pieniędzy, O kupiectwie i o żeglowaniu, Jako zboża do Gdańska spuszczać, O państwie i czeladzi, O oraniu, sianiu i żniwie. Volckmar prezentuje dialogi, które towarzyszą różnym momentom ludzkiego życia, od radości po smutek, chorobę i śmierć, np. O weselu, O krzcinach, O umieraniu i O pogrzebie. Całość stanowi swoistego rodzaju kompozycję, pokazującą różne strategie, role i sytuacje komunikacyjne.

W roku 1596 wychodzi w Gdańsku następne dzieło opracowane przez Volckmara, a mianowicie trójjęzyczny słownik Dictionarium trilinguae ad discendam linguam latinam, polonicam et germanicam accomodatum (Glück und Schröder 2007, 29). Został on wydany jeszcze za życia jego autora. Po śmierci Volckmara wychodzi kilkakrotnie jego czterojęzyczna edycja, z dodaną częścią grecką przez znanego wydawcę prac Volckmara, podpisującego się jako Balthasaris Andreae Fontani. Nie w każdym wydaniu jednak pojawia się nazwisko Volckmara, jako autora ich części.

W międzyczasie Volckmar założył rodzinę, ale mimo intensywnej pracy, on i jego rodzina cierpieli niedostatek. Volckmar nie był wyjątkiem. Jak pisze Pniewski, nauczycieli “opłacano bardzo skąpo, zwłaszcza w XVI i XVII wieku, chociaż byli to ludzie wykształceni, najczęściej teologowie, czekający na posady kaznodziejów i plebanów. Nauczyciele gdańscy byli dosłownie nędzarzami, tak pod względem materialnym, jako też społecznym. Nędza zmuszała ich do lekcji prywatnych lub innych zajęć ubocznych, dla ludzi nauki zupełnie nieodpowiednich, jak piwowarstwa, przekupnictwa” (Pniewski 1938, 159).

Ze względu na trudną sytuację materialną swoją i rodziny zwraca się Volckmar do Collegium Scholarcharum przy Radzie Miasta w Gdańsku z prośbą o zapomogę. W piśmie z dnia 1 lutego 15995 skarży się na ciężką sytuację materialną swoją i swojej rodziny, mimo że od 15 lat (czyli około od 1584) ciężko pracuje w Gdańsku i poza nim w trudnym zawodzie nauczycielskim. Od pięciu lat, od kiedy jest nauczycielem gdańskiego Gimnazjum — pisze Volckmar — nie kupił sobie nawet odzienia, “Ich mit Wahrheit sagen kann, dass ich diese ganze fünf Jahr bei Diesem Dienst nicht ein einiges Kleidlein auff mein Leib gezeugt habe” (Kizik 2005, XXX).

Pyta w tym piśmie rajców miejskich, jak w takich warunkach ma dbać o swoją bibliotekę. Rada miasta przyznała Volckmarowi zapomogę w wysokości półrocznej pensji nauczyciela. Dostał również w tym samym roku długo oczekiwaną posadę kaznodziei dla polskojęzycznych luteranów w kościele św. Anny w Gdańsku. Zrezygnował więc z pracy jako nauczyciel, aby skupić się na przygotowaniu rozmówek dla chłopców i dziewcząt uczących się polskiego (Kizik 2002, 43–7).

W czasie prac nad adaptacją Colloquia quaedam puerilia latino-germanica na niemiecko-polskie Viertzieg Dialogi, albo tuż po jej ukończeniu, Volckmar umiera 10 listopada 1601 roku. Prawdopodobnie był ofiarą panującej wówczas dżumy, która w tym roku w Gdańsku zabrała około 17 000 ofiar.

Dalsze losy rękopisu przygotowywanych Dialogów nie są pewne. Wydawca prac Volckmara, Balthasar Andrea, twierdził, że ich rękopis został złożony w drukarni Jakuba Rhode, ale ten zmarł kilka miesięcy później. Rękopis odnalazł się po sześciu latach poszukiwań, a po następnych czterech wyszła w Toruniu w roku 1612 pierwsza dwujęzyczna, i poszerzona wersja Kolokwiów zatytułowana następująco:

Viertzig Dialogi und Nützliche Gespräch, Von Allerlei vorfallenden gemeinen Sachen, Vor die liebe Jugend, Knaben und Mägdlein, die Deutsche und Polnische Sprachen mit Lust bald zulernen, und mit Frucht zugebrauchen, mit sondern Fleiß geschrieben und zusammen gebracht durch den seligen Nicolaum Volckmarum Anno 1602, in dem Gymnasio zu Dantzigk domals der Polnischen Sprach bestelleten Praeceptorem, Nun zum Erstemahl Gedruckt in Thorn bei Augustin Ferber im Jahr 1612 cum Gratia & Privilegio S.R.M. In Verlegung Balthasaris Andreae Buchhandlers in Dantzigk (Glück und Schröder 2007, 31).

Rys. 1. Strona tytułowa Viertzig Dialogi, Thorn 1612 (za: Nicolausa Volckmara Viertzig Dialogi 1612. Źródło do badań nad życiem codziennym w dawnym Gdańsku, wyd. Edmund Kizik, Gdańsk: Wydawnictwo Uniwersytetu Gdańskiego WiM, 2005, s. IX).

Przedmowę do pierwszego wydania z roku 1612 Volckmar rozpoczyna następująco:

Wie sehr nötig und nützlich die Teutsche und Polnische Sprache sey beyde Kaufleuten und Handwerken Mann und Weibs Personen großen und kleinen sonderlich an diesen Örtern da beide Nationen gleichsam durcheinander gemengt sein und stets miteinander zuthun haben ist menniglichen besser bewusst als das es viel Beweisens bedürfte. Deswegen denn auch oft und vielmal nach solchen Büchern gefragt wird und noch täglich gefragt wird, welche in beyden Sprachen beschrieben, der jungen Kindern dieselbe zu lernen, kondten Anleitung geben. [Jak bardzo potrzebny i pożyteczny jest niemiecki i polski język kupcom i rzemieślnikom, mężczyznom i kobietom, dorosłym i małym, zwłaszcza w tych miejscowościach, gdzie obie narodowości są na równi wymieszane, jest wedle mnie dobrze wiadomo, iżby potrzeba było tego dowodzić, dlatego też często i wielokroć dopytywano się, a i dziś jeszcze się dopytuje o takie książki, które w obu językach napisane mogłyby dać małym dzieciom wskazówkę ich uczenia się] (Glück und Schröder 2007, 32).

Jak widać, Volckmar opierając się na swoich doświadczeniach dydaktycznych, doskonale zdawał sobie sprawę, jak bardzo potrzebne są dobre podręczniki w metodyce nauczania języków obcych i jak wielkie jest na nie zapotrzebowanie – nie tylko w Gdańsku. I rzeczywiście — Viertzieg Dialogi cieszyły się wielką popularnością i osiągnęły ogromny sukces wydawniczy. Są różne dane, co do ilości ich wznowień. Wybitny znawca Volckmara, Edmund Kizik, autor wielu opracowań i wydawca zdigitalizowanej w roku 2005 wersji Dialogów odnalazł 22 wydania, w tym dziewiętnaście opublikowanych w XVII wieku. Najwięcej, bo aż trzynaście wydań było w Gdańsku, między innymi w latach: 1631, 1639, 1641, 1643, 1649, 1661, 1693, 1710, 1728, 1758. W Elblągu wyszły cztery edycje 1648, 1649, 1670 i 1663, dwa wydania we Wrocławiu 1669 i 1689, dwa w Toruniu 1612 i 1625 i jedno w Królewcu w roku 1625 (Kizik 2005, XIII–XIV).

Kolejne edycje Viertzig Dialogi różnią się od pierwszej wariantami drugiej części tytułu. Z czasem zmianom ulegały też same dialogi. Niektóre z nich zostały wyeliminowane, inne poszerzone. Modernizowano leksykę, usuwając wyrazy przestarzałe. Unowocześniano także ortografię. Od 1641 niektóre wydania ukazywały się z dodaną częścią łacińską. Autorem części łacińskiej był wspominany wcześniej Balthasar Kannengieser (Fontanus), rektor gimnazjum w Grudziądzu (Glück und Schröder 2007, 49). Jedną z takich właśnie edycji otrzymał od poczmistrza w Kownie Johann Werner Paus.

Wrocławska edycja z roku 1688 z dodaną częścią łacińską jest zatytułowana następująco:

Vierzig Dialogi oder Lustige Arten zu reden, Von allerhand Sachen und Händeln, so täglich in Haushaltung, Kauffmannschafft und andern Gewerben, daheim und auch auf der Reisepflegen fürzulauffen, In Deutscher und Polnischer Sprache gar herrlich zusammen gebracht Durch den Seeligen Herrn Nicolaum Volckmarum, weyland der Polnischen Sprach verordneten Praeceptorn im Gymnasio zu Dantzigk. Nunmehr der lieben Jugend zu Sonderlichem Nutz, auch in die Lateinische Sprache übersetzet, und zum Druck gegeben Durch Balthasarem Kannengiessern, Rectorem der Schule zu Graudentz Breßlau, In der Baumannischen Erben Druckerey druckts Johann Günther Rörer, Factor 1688 (Glück und Schröder 2007, 32).

Struktura dialogów w wydaniu trójjęzycznym jest inna niż w wydaniu niemiecko-polskim, w którym rozmówki ułożone były w dwóch kolumnach. W wersji trójjęzycznej Balthasara Kannengiesera (Fontanus), dialogi ułożone są w trzech kolumnach.

Rys. 2. Edycja niemiecko-łacińsko-polska, rok 1688, wyd. Balthasar Kannengieser (za: https://www.bibliotekacyfrowa.pl/publication/85, dostęp: 16.04.2023).

Rys. 3. A oto część drugiej rozmowy z trójjęzycznego wydania wrocławskiego z 1688 (za: https://www.bibliotekacyfrowa.pl/publication/85, dostęp: 16.04.2023).

Prawdopodobnie wydanie z częścią łacińską, które otrzymał Paus od Herr Fabriciusa w Kownie nie pochodziło z Wrocławia. Bliżej Kowna był Elbląg lub Gdańsk, gdzie po roku 1641 także wyszło kilka edycji Dialogów.

Rys. 4. Strona tytułowa Viertzig Dialogi Mikołaja Volckmara, 1693 (za: https://polona.pl/item/viertzig-dialogi-oder-lustige-arten-zu-reden-von-allerhand-sachen-und-handeln-so-taglich,Njk5ODI3Ng/2/#info:metadata, dostęp: 16.04.2023).

Vierzig Dialogi publikowane były na użytek powszechny, często jako szkolne podręczniki, więc wiele z nich uległo zniszczeniu.

I tu powracamy do Johanna Werner Pausa, który dał początek naszym rozważaniom. W Rosji Paus był znaną i wysoko cenioną postacią za wkład do rosyjskiej nauki i literatury. Był pedagogiem, uczył języka rosyjskiego, etyki, retoryki, polityki, filozofii, fizyki. Był tłumaczem i poetą (Перетц 1902 ч. 2, 104–47). W Polsce zna go zapewne bardzo wąskie grono specjalistów – jednak można z dużym prawdopodobieństwem powiedzieć, że to właśnie pierwsze lekcje języka polskiego w Kownie udzielone mu przez tamtejszego poczmistrza i podarowane 40 Dialogów łacińsko-niemiecko-polskich Mikołaja Volckmara, pomogły mu w szybkim nauczeniu się języka rosyjskiego, co podkreślają jego rosyjscy biografowie. Paus znał wiele języków, ale żaden z nich nie był słowiański.

Podarowane Pausowi dialogi przeszły długa drogę różnych adaptacji, poczynając od inspiracji Erazma z Rotterdamu, przez dialogi Vivesa, Camerariusa, dwie adaptacje Volckmara, aż do łacińsko-niemiecko-polskiej edycji, która trafiła do rąk Herr Fabriciusa. Do dziś Vierzig Dialogi cenione są wysoko także pod względem zastosowanej w nich metodologii uczenia języków obcych.

Jaki zatem obraz polskiego Gdańska, w którym Mikołaja Volkmar był tylko przejazdem, mógł powstać w wyobraźni Pausa na podstawie lektury Viertzieg Dialogi.

Z zapisków w dzienniku podróży Pausa wyłania się dość ponury obraz wschodnich rubieży Rzeczpospolitej i jej mieszkańców – rubasznej szlachty spotykanej w karczmach i porażającej nędzy niższych warstw społecznych. W rozmówkach — wprost przeciwnie. Edmund Kizik, we Wstępie do wydania z 2005 roku, porównuje Gdańsk z rozmówek Volckmara do monumentalnego obrazu Isaaka den Blocka — Alegoria Gdańska z 1608, który znajduje się na stropie Sali Czerwonej Ratusza Głównego w Gdańsku (Kizik 2018, 1). Gdańsk przedstawiony na plafonie i w dialogach jest miastem bogatym i różnorodnym, opierającym swój byt na handlu, mądrej władzy i Opatrzności Bożej (napis: Ista servat sub his alis / Ona chroni pod tymi skrzydłami). To miasto pełne sprzeczności, ścierania się różnych nurtów religijnych i politycznych, miasto wielu narodowości, odmiennych kultur i języków, najbardziej międzynarodowe ze wszystkich miast Rzeczypospolitej, liczące się na tle innych miast europejskich. W takiej odsłonie kulturowej kraju, którą zobaczył przejazdem i tej zawartej w Viertzieg Dialogi — mierzy się Paus z językiem polskim i polską rzeczywistością, tworząc obraz miasta i społeczeństwa.

A German Manuscript Grammar by Johann Werner Paus (1706)

Natalia V. Kareva, Evgeny G. Pivovarov

Аннотация: Рукописная немецкая грамматика Иоанна Венера Пауса (1706). Петровское время характеризовалось быстрым усвоением западных ценностей и революционными изменениями в русской культуре, сохраняя при этом зависимость от традиций предшествующей эпохи. Рукописный учебник И.В. Пауса Manuductio ad linguam Germanicam (1706) является ярким примером синтеза двух культурных течений. Структуру и основные дефиниции Паус заимствовал у М. Смотрицкого. При этом некоторые кодификационные решения указывают на влияние немецких «универсальных» грамматик XVII века. Учебник Пауса позволяет представить, как в Московской гимназии обучали немецкому языку: преподавание велось на русском с использованием латинской (и изредка немецкой) терминологии.

Ключевые слова: Паус, грамматика, немецкий язык

The Petrine period has been conventionally assessed as both rapidly adopting Western values and revolutionary regarding the earlier Russian cultural tradition, although still reliant on it1. The recruitment of foreign specialists, initiated by the first Romanovs, became more and more common. Initially, non-Russian military officers, merchants, craftsmen and physicians lived in a separate German Quarter, the Nemetskaya sloboda in Moscow. During and soon after his Grand Embassy of 1697–98, Peter I promoted two simultaneous measures. Hundreds of young Russians were sent to Germany, France, Italy, Holland and England to be educated, while an ever-expanding stream of Europeans was hired to come work in Russia. These were people of different backgrounds, education, experience and religious beliefs, and adapted differently to the unfamiliar environment. The Nemetskaya sloboda was not homogenous. Thus, rivalry between Protestant and Catholic schools in Moscow drove Halle Pietists’ adherent Justus Samuel Scharschmid, pastor of a new Lutheran congregation, to seek out skilled teachers (Ковригина 1999, 307). In response to his summons, the well-educated scholar and preacher, Johann Werner Paus, arrived to Russia in the winter of 1701–1702 (РГАДА. Ф. 150/1. Л. 160. № 1; about his journey see: Winter 1959).

The protocol of Paus’ interrogation (published by Перетц 1902, 109–10, втор. паг.; Белокуров и Зерцалов 1907, 38–9) indicates that on January 10, 1702, “A foreigner from Saxony Jagan Werner [i.e., Paus] appeared at the Ambassadorial Office [Posol’skiy prikaz] […] and during the questioning he said: he was born […] in the city of Salz, in the Saxon land; he studied at school and, [working] in the appropriate disciplines he reached philosophy; and the highest authorities in the city of Halle conferred him the title of professor. And last year, pastor Sharsmith (Шарсмитъ) [sic] wrote from Moscow, from the German Quarter, to the head of their school, asking that he choose a professor, a learned person, and send [him] to Moscow. And in response to the pastor’s letter, the head professor sent him, Jagan, to Moscow, and he, Jagan, came to Moscow […] to teach Greek, Latin, German, and Hebrew languages in school […].” The unnamed recommender was Paus’ mentor, the outstanding Pietist August Hermann Francke (for his testimonial, see Перетц 1902, 110; Смагина 1998, 146).

In Moscow Paus began studying Russian, making extracts from the Gospel (НИОР БАН. Собр. иностр. рук. Q 193). He taught at the New Lutheran Church school and then at Johann Ernst Glück’s gymnasium. Its head and tutors were also Pietists (Ковригина, 1999, 318–19, 325). After Glück’s death, Paus became the gymnasium’s director. However, “a bright devotee of the ascetic trend” in Pietism, he was unable to find common ground with his less strict and austere colleagues and after endless quarrels had to leave the school (Winter 1953, 169–70; Winter 1958, 745; Смагина 1998, 147; Ковригина, 1999, 325–27).

By that time Paus had compiled a number of translated and original works, including: tonic verses (НИОР БАН. Собр. иностр. рук. Q 213. Л. 179);2 a History of Constantinople — История Царьградская (Моисеева 1980, 36–39); Russian variants of pedagogical treatises by François Fénelon and Erasmus of Rotterdam (Bragone 2012; Брагоне 2012); the Russian version of selected dialogs from Selectiora quædam colloquia latino-germanica by Johann Georg Seybold (Брагоне 2021a, 201–36); a translation of Luther’s Small Catechism (Брагоне 2021b, 237–53); and dictionaries (Михальчи 1963, 115–19). Paus probably collaborated with Glück in adapting John Amos Comenius’s books (Перетц 1902, 159–61; Безрогов, Кошелева и Ромашина 2021, 130). In 1705 he also started working on a Slavonic-Russian grammar, which was presented to the Academy of Sciences two decades later (НИОР БАН, Осн. собр. Q 192/I; its publication: Keipert 2016)3. Various of his manuscripts concerning his tutoring and workaday activities, have found their way into archives in St. Petersburg and Moscow, such as school curricula (НИОР БАН. Собр. иностр. рук. Q 213); rules of conduct for gymnasium students and teachers (РГАДА. Ф. 364. Д. 109. Л. 63; Ковригина 1998, 325–26); and his diaries (СПбФ АРАН. Р. III. Оп. 1. № 167. Л. 12–17; Винтер 1959, 315). During this period, in 1706, Paus composed his German grammar — Manuductio ad linguam Germanicam sive Teutonicam in commodum juventutis Slavono Rossicae studio. Zuführung zur Teutschen Sprache den Anfahenden zum Nützen. Приведенiе къ германскомꙋ языкꙋ въ ползꙋ начинающимꙋ — Introduction to the German Language for the Benefit of Beginners.

Manuductio ad linguam Germanicam consists of notes and was preserved as part of a manuscript miscellany (НИОР БАН. Собр. иностр. рук. O 121) (Мурзанова, Боброва и Петров 1956, 208; Копанев et al. 1958, 263). Apart from the German grammar (Л. 1–38) the miscellany contains: (1) Colloquia ex Ludolfi grammatica — the Russian part of the dialogues from Heinrich Wilhelm Ludolf’s textbook (Л. 47–61);4 Paus probably wanted to translate them to German. (2) Delineamenta D-ni Praepositi Glukii, quae de Ruthenica grammatica duxit magno hinc inde hiatu — the sections about verbs and syntax from Glück’s grammar (Л. 90–122)5. (3) Всякие беседы — All sorts of conversations, a Russian-German thematic phrasebook6 (Л. 127–37, 152–56 об.). (4) Gemeine Gespräche […] in Veneroni Grammatic zu finden — the German dialogues from Giovanni Veneroni’s grammar (Л. 157–78 об.)7. (5) Allersame Redens-Arten — an anthology of German expressions used in various situations (Л. 178 об.–186 об.). In 1724, Paus was invited to join the Academy of Sciences in St. Petersburg. After his death, the scholar’s extensive private library and manuscript collection — 220 items on history, philology, pedagogy, and manuals for the study of foreign languages, apparently including Manuductio ad linguam Germanicam — entered the Academy library (Протоколы заседаний конференции императорской Академии наук, 170–90).

These documents were written in one hand, although the ink was changed several times. Its total volume is 185 leaves in 8o. Some sheets are left blank. The text has attracted scholars’ attention, primarily due to the fragment of Glück’s grammar (Keipert, Uspenskij, Živov 1994, 13–6). Some information about Paus’ German grammar may be found in V. N. Peretz, D. E. Mikhalchi and K. Koch’s works (Перетц 1902, 163; Михальчи 1963, 113–14; Koch 2002, 213–14). However, until now the manual’s linguistic conception and its terminology have not been analyzed. Yet Paus’ notes broke new ground in trying to compile a foreign language grammar for Russian students in their native tongue.

Most of the manuscript is in Russian, using terminology dating back to Meletius Smotrytsky’s “Grammar”. Paus potentially worked with its 1648 Moscow edition, as Peretz points out that having arrived in the country he learnt Russian from this book (Перетц 1902, 151–52). In Manuductio ad linguam Germanicam the author predominantly used Slavonic terms, but he also interspersed the text with Latin terms in transliteration and provided brief explanations in German. The manuscript indicates that he initially planned to organize a manual in question-answer form, but later abandoned this idea — see the crossed-out lines on leaf 3: «Какимъ образомъ немецкои языкъ учится? Отвҍтъ. Прилҍжнымъ собранiемъ […] Извҍстнымъ раздҍленiемъ реченiи или словесъ. Разумнымъ сочинениемъ ихъ». And further on the same leaf: «Сия реченiя какая и коликогꙋбая суть? [crossed out] Сꙋть осмократная, иногда же нарицаются осмь части слова» (Л. 3).

The author distinguishes the following parts of speech in German: noun («имя»), pronoun («мҍстоименiе»), verb («глаголъ»), participle («причастiе»), adverb («нарҍчiе»), preposition («предлогъ»), conjunction («соꙋзъ»), interjection («междометiе») (Л. 3). In the first part of his textbook (Л. 2 об.–19) he writes about nouns, pronouns and verbs, while articles are not considered as a separate category. At first, Paus suggests that “small words” should be regarded as adjectives: «Къ прилагателным причисляются малая словца […]». Later he struck out that phrase and just stated that the Germans, according to Greek custom, put «small words» before nouns. Such speech units are called articles: «Германцы по обычаю греческому представляютъ своим именамъ малая словца, которая и артикулы нарицаются der, die, das, ein, eine, ein» (Л. 3–3 об.). Our perspective suggests that Paus’s indecision on how to assign and label articles arises from their absence in Smotritsky’s “Grammar”, which provided no distinct recognition or terminology for them.

Following, obviously, Smotrytsky’s Grammar, Paus defines the noun as the denotation of “a thing declining by cases without time [tense]”: «Что есть имя? [crossed out] Имя есть часть слова вещи нареченiе, падежми скланяющая безъ времене» — сompare Smotrytsky’s definition: «Имя естъ часть слова вещи нареченiе падежьми скланяющая, времене же дҍйство, или страданiе знаменоующаго не имоущая» ([Смотрицкий] 1648, л. 76 об.). In German it is twofold — a substantive and adjective, «Сколикогꙋбо есть имя? [crossed out] Имя есть сꙋгꙋбо, сꙋществителное якѡ der Himmel, der Mensch и прилагателное якѡ himmlich, menschlich» (Л. 3). The scholar also distinguishes three types of noun declension — masculine (der Mann мужъ), feminine (die Frau жена) and neuter (das Thier животно), noting the different number of cases in German and Russian. He notes that German has only four cases. Vocative forms coincide with Nominative. The meanings of «Narrative» (i.e., Prepositional) and Instrumental are expressed by other cases with prepositions: «Немецкiи толкѡ четыри падежи ꙋпотребляетъ звателнiи бо тоиже есть Именителныи, Сказателнiи же, и творителныи иными падежми со предлогомъ гл҃ятся. Якѡ рꙋкою mit der Hand, перомъ mit der Feder. ѡ҆ Бзѣ von Gott» (Л. 4 об.).

Listing productive suffixes, Paus differentiates between primitive («первообразная»: Gott богъ, Feuer огнь) and derivative («производная»: gottlig бж҃iи, feuerig огненныи) words. The latter includes diminutives («умалителная» Buchlein или Buchelgen книжица) (Л. 8 об). Depending upon their derivational complexity, words can be simple or compound: «Реченiе есть по начертанiю простое, якѡ Engel агглъ gerecht праведныи […] или сложное, якѡ Ertz Engel архагглъ ungerecht неправедныи» (Л. 9). Subsequently three degrees of comparison of adjectives are described: positive («положителныи»), comparative («разсудителныи») and superlative («превосходителныи»): «По г҃ степенемъ ꙋравняются сиречь ꙋмножаются и ꙋменшаются по знаменованiю» (Л. 9). Pronouns are regarded as an inflected part of the speech, used in place of nouns: «Mҍстоименiе гл҃ется, понеже въ мҍсто имене прiемлемое, есть часть слова скланяемая» (Л. 9 об.) — сompare Smotrytsky’s definition: «Mҍстоименiе, есть часть слова скланяемая, в мҍсто имене прiемлемое» ([Смотрицкий] 1648, л. 154). Subsequently, German pronouns with Russian translation and declension are presented.

A large portion of the text is devoted to the verb. Again, following Smotrytsky, Paus defines it as an inflected part of speech which signifies action, suffering or something similar, and indicating tense: «Глаголъ есть часть слова скланяемая дҍйство или страсть или срдное что со временемъ знаменꙋющая» (Л. 10) — compare: «Глаголъ естъ часть слова скланяемая со различными наклоненiи и времены дҍйство, или страсть, или среднее что знаменꙋющая» ([Смотрицкий] 1648, л. 180). Personal («личныи»), impersonal («безличныи») and irregular («стропотныи») verbs are singled out: «а҃. личныи, иже вся три лица имҍетъ. Ich liebe, du liebest, er liebet, люблю, любишь, любитъ. в҃. безличныи, иже парвагѡ и вторагѡ лица лишается, якѡ подобаетъ es gebührt sich, man soll. лҍпотствꙋетъ es steht wohl. г҃. стропотныи, иже не по правилꙋ, якѡ есмь ich bin, ich will» (Л. 10). Three voices are marked — active, passive and «middle» (i.e., mediopassive) — and four moods — indicative, imperative, subjunctive and infinitive: «а҃. Изявителное, имже что изявляемъ. в҃. Повелителное, имже что повелҍваемъ или заказываемъ. г҃. Сослагателное или подчинителное. д҃. Не ѡпредҍленное, еже число и лица не имҍетъ» (Л. 10).

Five tenses are introduced: present («настоящее»), future («будущее») and three different variations of past — imperfect («преходящее»), perfect («прешедшее») and past perfect («мимошедшее»): «Cꙋть же пять времена, коемꙋждо свое знаменiе. а҃. настоящее якѡ люблю ich liebe. в҃. преходящее любилъ ich liebte [on the margins — «знамя te»]. г҃. прешедшее любилъ ich habe geliebet [on the margins — «знамя ich habe»]. д҃. мимошедшее любилъ ich hatte geliebet. e҃. Будущее возлюблю ich werde lieben» (Л. 10). The semantic and aspectual differences between past tenses are clarified: «Преходящее, прешедшее и мимошедшее знаменуютъ прошлое время: преходящее есть несовершеннѡ прошлое, прешдшее есть совершеннѡ прошлое, мимошедшее же есть болшҍ нежели совершеннѡ прошлое время. Якѡ творихъ ich thäte, творяхъ ich habe gethan, творяахъ ich hatte gethan» (Л. 10). Paus added auxiliary verb conjugation tables and lists of verbs that have a changing root vowel. The first part ends by noting that participles should be treated separately — «ѡ причастiи не нꙋжно ест здҍ писати […] ѡ нарҍчiи, предлозҍ, и союзҍ въ низу зри, въ сѵнтаѯiи» (Л. 19); in the section on syntax (see below), they are described together with adverbs, prepositions and conjunctions.

The second part (Л. 19 об.–38) contains rules ordering sentence structure. Paus paid attention to the different usage of verbs, pronouns and cases in German and Russian. This section may be considered as an original attempt to compare the two languages. Here, transliterated Latin terms along with Russian equivalents are often used: «Немецкиi Адѥктива [above «прилагателная»] представляютъ сꙋбстантивами [crossed out, written above «существителнымъ»], прономина же [crossed out, written above «такожде и прилагателная»] mein, dein, sein, unser, euer никогда набыкаютъ после становится» (Л. 19 об.); «Глаголъ есмь ich bin, еси du bist, er ist, wir sind по немецки приснѡ ꙋпотребляется, хотя по рꙋски нҍть»; «Въ вопросах персона по немецки по глъ ставится, аще же вопросъ нҍсть представится» (Л. 20); «Сверх тогѡ общи вопроси вънимати надобнѡ. Якѡ въ притяженiи ѡтвҍщаютъ имҍнителномъ или дателномъ Wem ist dieß Buch? Чья есть сия книга. Antwort, ѡтвҍтъ Mein мои, dem Herrn, Гдинꙋ» (Л. 21 об.); «Въмҍстоименiа себя, себҍ, свои, свое и пр. по немецки не употребляютъ толкѡ у третья пресоны […] Съ первымъ и вторымъ лицемъ никогда составляются» (Л. 22 об.); «Нарҍчiе nicht ни часто после ставится или послҍднѡ, хотя по рꙋски въ началҍ есть» (Л. 24 об.); «Глаголъ есмь, еси, есть, всегда при себҍ именителныи желаетъ»; «Въ мҍсто рҍчи ꙋ меня, ꙋ тебя есть по немецки гл҃ется имҍю ich habe»; «Во ꙋподобленiи или разсꙋжденiи немецкiи всегда ꙋпотребляетъ als [between the lines — или den]» (Л. 29 об.).

In addition to syntax, the second section deals with participles, adverbs, prepositions and conjunctions. According to Paus, German participles, being either present or past active, passive, or «middle» (i.e., mediopassive), received their name from the fact that, like nouns, they have declension and gender and, like verbs, change in tenses and moods: «Причастiя германяни поставляютъ два, едино дҍиствителное настоящего времене, якѡ liebend, hörend […] а другое дҍиствителное, или страдателное или средное прошл: вре: якѡ geliebet, gehöret […] Причастiе зовутъ, для того что часть прiемлютъ ѿ имене, сиречь склоненiе и род и ѿ гла время» (Л. 36 об.).

The adverb is defined as an indeclinable part of speech, linked to an adjective or verb: «часть слова нескланяемая имени прилагат: или глꙋ прилагаемая» (Л. 27 об.). It denotes place, time, number, quality and quantity, comparison, as well as other things («прочая сꙋть различная»). In this last category particles and modal words such as “нҍтъ nicht, естьли wenn, во истинҍ Wahrhaftig” (Л. 29) etc. are included.

Prepositions, including prefixes, are characterized as the sixth part of speech, connected to nouns and verbs: «Предлогъ есть шестая часть слова, именамъ и г҃ламъ предлагаемая» (Л. 36). They may be separate from nouns and verbs (Paus calls them «свойственная», «сочинителнiе» or «ѡтлучителная») or attached to them («не сочинителнiе» or «не ѡтлучителная») (Л. 35 об., 36). Russian terms are accompanied by German analogues — «absonderliche» и «unabsonderliche» [Vorwörte] (Л. 35 об.), derived, apparently, from Johann Bödiker’s grammar (Bödiker 1690, 372, 447). The author indicates the existence of compound prepositions and adds that different prepositions “attract” («притяжаютъ») different cases (Л. 36). A small section, containing examples of usage, is devoted to conjunctions (Л. 29, 35–35 об.). The section on interjections is missing. Blank sheets imply that the grammar was not finished.

Manuductio ad linguam Germanicam cannot be considered as a textbook in the full sense of the word. However, these notes allow us to reconstruct how German was taught at the Moscow gymnasium. Paus spoke Russian, often resorting to Latin terminology and occasionally to the German. He borrowed the basic terms and definitions from Smotrytsky, while his decision to consider names, pronouns and verbs in the first part and the remaining parts of speech in the second indicates an orientation on German “universal” grammars of the seventeenth century that he was familiar with8. Christoph Helvig and Bödiker, for example, also contrast the main and secondary parts of speech (Карева и Кузнецова 2021, 550–51).

Such a combination of Church Slavonic and European elements became a characteristic feature of many early eighteenth-century bilingual manuals. Thus, in the Russian part of the German textbook compiled by Martin Schwanwitz and published by the St. Petersburg Academy of Sciences in 1730 (Карева и Пивоваров 2020, 485–86), the author used transliterated Latin terms with the Russian equivalents given in brackets. Schwanwitz’s use of several linguistic systems at once may have followed the practice used in his colleague’s notes.

Sources

Научно-исследовательский отдел рукописей Библиотеки Академии наук. Основное собрание (НИОР БАН, Осн. собр.).

Научно-исследовательский отдел рукописей Библиотеки Академии наук. Собрание иностранных рукописей (НИОР БАН. Собр. иностр. рук.)

Российский Государственный Архив Древних Актов (РГАДА).

Санкт-Петербургский филиал Архива Российской Академии Наук (СПбФ АРАН).

Literature

Безрогов, Виталий, Кошелева, Ольга, и Екатерина Ромашина. “«Свет видимый»: Лейденская рукопись среди русских переводов Orbis Pictus.” Slověne 10, 2: 124–162. DOI: 10.31168/2305-6754.2021.10.2.6

Белокуров, Сергей и Александр Зерцалов. 1907. О немецких школах в Москве в первой четверти XVIII в. (1701–1715 гг.): документы московских архивов. Москва: издание Императорского общества истории и древностей российских при Московском университете.

Берков, Павел. 1935. “Из истории русской поэзии первой трети XVIII в. (к проблеме тонического стиха).” В XVIII век. Cб. I, отв. ред. Александр С. Орлов, 61–81. Москва-Ленинград: Издательство АН СССР.

Берков, Павел. 1981. “Немецкая литература в России в XVIII веке.” В Берков, Павел. Проблемы исторического развития литератур. Статьи, 256–98. Ленинград: Художественная литература, Ленинградское отделение.

Брагоне, Мария Кристина. 2012. “Фенелон в России. К истории трактата De l’éducation des filles.” В Век просвещения. Вып. IV: Античное наследие в европейской культуре XVIII века, отв. ред. Сергей Я. Kарп, сост. Галина А. Космолинская, 295–306. Москва: Наука.

Брагоне, Мария Кристина. 2021a. “Перевод сочинения И. Г. Сейбольда «Selectiora quӕdam colloquia latino-germanica» Иоганном Вернером Паусомм.” В Альтернативные пути формирования русского литературного языка в конце XVII–первой трети XVIII века. Вклад иностранных ученых и переводчиков, ответственный редактор Светлана Менгель, 201–36. Москва: Издательский дом ЯСК.

Брагоне, Мария Кристина. 2021b. “Наблюдения о переводе «Малого катехизиса» М. Лютера Иоганном Вернером Паусом.” В Альтернативные пути формирования русского литературного языка в конце XVII–первой трети XVIII века. Вклад иностранных ученых и переводчиков, ответственный редактор Светлана Менгель, 237–53. Москва: Издательский дом ЯСК.

Винтер, Эдуард. 1959. “И. В. Паус о своей деятельности в качестве филолога и историка (1732).” В XVIII век. Сб. 4, ред. Павел Н. Берков, 313–22. Москва-Ленинград: Наука.

Живов, Виктор и Гельмут Кайперт. 1996. “О месте грамматики И.-В. Пауса в развитии русской грамматической традиции: интерпретация отношений русского и церковнославянского.” Вопросы языкознания 6: 3–30.

Карева, Наталия и Наталья Кузнецова. 2021. “Главные и служебные части речи в «Российской грамматике» М. В. Ломоносова.” Индоевропейское языкознание и классическая филология 25, 1: 541–62. DOI: 10.30842/ielcp230690152533.

Карева, Наталия и Евгений Пивоваров. 2020. “«Немецкая грамматика» М. Шванвица (1730): исторический контекст, предшествующая традиция, современная рецепция.” Acta Linguistica Petropolitana. Труды Института лингвистических исследований, 16, 2: 479–508. DOI: 10.30842/alp2306573716217.

Ковригина, Вера. 1998. Немецкая слобода Москвы и ее жители в конце ХVII–первой четверти ХVIII вв. Москва: Археографический центр.

Копанев, Александр И., Петров, Владимир А., Мурзанова, Мария Н., Покровская, Вера Ф., Боброва, Елизавета И., Ганстрем, Евгения Э. и Маргарита В. Кукушкина. 1958. Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук. Вып. II: XIX–XX века. Mосква–Ленинград: Издательство АН СССР.

Ларин, Борис. 2002. Три иностранных источника по разговорной речи Московской Руси XVI–XVII вв. Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского Государственного Университета.

Менгель, Светлана. 2021. “Концепции русского литературного языка в грамматиках иностранных авторов в конце XVII–первой трети XVIII века.” В Альтернативные пути формирования русского литературного языка в конце XVII–первой трети XVIII века. Вклад иностранных ученых и переводчиков, ответственный редактор Светлана Менгель, 126–96. Москва: Издательский дом ЯСК.

Михальчи, Дмитрий. 1963. “Из рукописей И. В. Паузе.” В Лингвистическое источниковедение, редактор Сергей И. Котков, 112–20. Москва: Наука.

Моисеева, Галина. 1980. Древнерусская литература в художественном сознании и исторической мысли России XVIII века. Ленинград: Наука.

Мурзанова, Мария Н., Боброва, Елизавета И. и Владимир А. Петров. 1956. Исторический очерк и обзор фондов Рукописного отдела Библиотеки Академии наук. Вып. 1: XVIII век. Москва–Ленинград: Наука.

Перетц, Владимир. 1902. Историко-литературные исследования и материалы. Т. 3: Из истории русской поэзии XVIII в. Санкт-Петербург: типография Ф. Вайсберга и П. Гершунина.

Протоколы заседаний конференции императорской Академии наук с 1725 по 1803 г. Т. 1. 1897. Санкт-Петербург: типография Императорской Академии наук.

Смагина, Галина. 1998. “Немцы-учителя и устроители учебных заведений Петербурга в XVIII в.” В Немцы в России: люди и судьбы, 145-154. Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин.

[Смотрицкий, Мелетий]. 1648. Грамматика. Москва: Печатный двор.

Bödiker, Johann. 1690. Grund-Sätze der Deutschen Sprachen im Reden und Schreiben. Samt einem Bericht vom rechten Gebrauch der Vorwörter. Der studierenden Jugend und allen Deutschliebenden zum Besten vorgestellt von Johanne Bödikero, P. Gymn. Svevo-Colon. Rectore. Cölln an der Spree: Druckts Ulrich Liebpert.

Bragone, Maria Cristina. 2012. “В лаборатории И. В. Пауса – переводчика: черновой и беловой варианты его перевода трактата Эразма Роттердамского.” In Schnittpunkt Slavistik: Ost und West im wissenschaftlichen Dialog. Festgabe für Helmut Keipert zum 70 Geburtstag, edited by Irina Podtergera, Vol. 2, 11–30. Bonn–Göttingen: Bonn University Press.

Glück, Helmut. 2013. Die Fremdsprache Deutsch im Zeitalter der Aufklärung, der Klassik und der Romantik. Wiesbaden: Harrassowitz Verlag.

Huterer, Andrea. 2001. Die Wortbildungslehre in der Anweisung zur Erlernung der Slawonisch-Rußischen Sprache (1705–1729) von Johann Werner Paus. München: Verlag Otto Sagner.

Keipert, Helmut, Uspenskij, Boris A., and Viktor M. Živov. 1994. Johann Ernst Glück. Grammatik der russischen Sprache (1704). Köln, Weimar, Wien: Böhlau Verlag.

Keipert, Helmut. 2003. “J. W. Paus und die russische Grammatikographie vor Lomonosov.” Zeitschrift für Slawistik 48, 3: 292–303. https://doi.org/10.1524/slaw.2003.48.3.292.

Keipert, Helmut. 2016. J. W. Paus. Anweisung zur Erlernung der Slavonisch–Russischen Sprache. Transkript des Autographs der Akademiebibliothek St. Petersburg. Bearbeitet von Andrea Huterer. Schlussredaktion von Helmut Keipert. Als Manuskript ausgedruckt für Deutsche Forschungsgemeinschaft (Bonn), Biblioteka Akademii nauk, Otdel rukopisej (S.-Peterburg) und Archiv der Franckeschen Stiftungen (Halle/S.). Bonn.

Koch, Kristine. 2002. Deutsch als Fremdsprache im Russland des 18. Jahrhunderts. Berlin–New York: Walter de Gruyter, 2002.

Smith, Gerald Stanton. 1973. “The contribution of Glück and Paus to the development of Russian versification: The evidence of Rhyme and Stanza forms.” Slavonic and East European Review 51, 122: 22–35.

Veneroni, Giovanni. 1728. Herrn von Veneroni Italiänisch-Französisch und Teutsche Grammatica oder Sprach=Meister. Frankfurt und Leipzig: Chez J. B. Andrea et H. Hort.

Winter, Eduard. 1953. Halle als Ausgangspunkt der deutschen Russlandkunde im 18. Jahrhundert. Berlin: Akademie-Verlag.

Winter, Eduard. 1958. “Ein Bericht von Johann Werner Paus aus dem Jahre 1732 über seine Tätigkeit auf dem Gebiete der russischen Sprache, der Literatur und der Geschichte Rußlands.” Zeitschrift für Slawistik 3, 1–5: 752–78.

Winter, Eduard. 1959. “«Die Beschreibung der Reise aus Sachsen nach Moskau 1701–02» von J. W. Paus.” Zeitschrift für Slawistik 4, 1: 264–71.

1 The authors express their gratitude to Marcus Charles Levitt, Professor Emeritus, University of Southern California, for editing the text and also to the colleague-reviewer for thoughtful reading of it.

2 For Paus’s poetic experiments see (Берков 1935; Smith 1973; Берков 1981).

3 About this grammar, its sources, conception and terminology, see: (Живов и Кайперт 1996; Huterer 2001; Keipert 2003; Менгель 2021, 147–49; 165; 187–93 and passim).

4 This fragment from Ludolf’s Grammatica Russica (1696) is published in: Ларин 2002, 567–77.

5 This corresponded to Glück’s grammar in the manuscript held at the State Historical Museum, Synodal Collection № 735; see (Keipert, Uspenskij, Živov 1994, 263–312).

6 According to G. Keipert, V. M. Zhivov and B. A. Uspensky, this was from Glück’s Grammatik der russischen Sprache, although it is absent in the manuscript from the State Historical Museum (Keipert, Uspenskij, Živov 1994, 16).

7 Compare the dialogues in the 1728 edition of the grammar (Veneroni 1728, 269–306).

8 Paus’ later grammar Anweisung zur Erlernung der Slavonisch-Russischen Sprache includes references to Helvig’s Sprachkünste (1619) (Huterer 2001, 74, 106, 211, 280). Individual terms used in Manuductio ad linguam Germanicam show dependence on Bödiker’s Gründ-Sätze der Deutschen Sprachen (1690).

Natalia V. Kareva, Russian Academy of Sciences, Russian Federation, natalia.kareva@gtiit.edu.cn, 0000-0001-6861-6512

Evgeny G. Pivovarov, Saint Petersburg Institute of History, Russian Federation, pivovaro@mail.ru, 0000-0001-8701-9684

Referee List (DOI 10.36253/fup_referee_list)

FUP Best Practice in Scholarly Publishing (DOI 10.36253/fup_best_practice)

Natalia V. Kareva, Evgeny G. Pivovarov, A German Manuscript Grammar by Johann Werner Paus (1706), © Author(s), CC BY 4.0, DOI 10.36253/979-12-215-0585-6.09, in Swetlana Mengel, Laura Rossi (edited by), Language and Education in Petrine Russia. Essays in Honour of Maria Cristina Bragone, pp. -79, 2024, published by Firenze University Press, ISBN 979-12-215-0585-6, DOI 10.36253/979-12-215-0585-6

Die erste für Russen gedruckte Deutsch-Grammatik (1713) und deren geographische Nomina propria aus Preußen1

Helmut Keipert

Abstract: The First German Grammar printed for Russians (Berlin, 1713) and its Geographical Names from Prussia. Identifying some unexpected in the text geographical names from Prussia, the article discusses the possibility that the pseudonymous Deutsche Grammatica printed in Berlin explicitly for Russian students could have been compiled by the Huguenot professor linguae Gallicae and geographer Isaac Briand (1664–1747), who had been called to Berlin from Königsberg (Prussia) in 1705 and later on was head of his own privileged by the king, but short-lived military academy for nobles.

Keywords: Russians in Berlin, German grammar, Prussian geographical names, foreign-language learning, Charmyntes, J. L. Frisch, I. Briand, J. Bödiker, K. Stieler, J. R. des Pepliers, M. Schwanwitz.

1. Die 1713 unter dem Pseudonym Charmyntes und nach Ausweis ihres Titelblatts «Der in Deutschland Studirenden Rußischen Nation zum besten» vermutlich in Berlin gedruckte «Deutsche GRAMMATICA, Aus Unterschiedenen Autoribus zusammen gebracht» ist ein Kuriosum. Das beginnt bibliographisch schon damit, dass dieses Werk zwar noch im 18. Jh. wenigstens beiläufig Aufnahme in die bekannten Literaturberichte von E. C. Reichard (1744), J. A. Fabricius (1752) und J. C. Rüdiger (1785) gefunden hat (Koch 2002, 216 Anm. 62), danach aber wohl in Vergessenheit geraten ist und — soweit ich sehe — erst seit 2002 zunächst in Deutschland bei Kristine Koch (2002, 216–21) und Helmut Glück (2013) sowie jetzt auch mit den russischen Publikationen von N. V. Kareva und E. G. Pivovarov (2019–2022) in die Fachdiskussion zurückgebracht wird. Bei dieser späten Wiederentdeckung des offenbar seltenen Drucks (vgl. 2.) konnte auch schon gezeigt werden, dass die Charmyntes-Grammatik in Russland etwas später sogar weitergewirkt hat, denn trotz ihrer völlig fehlenden Bezugnahme auf das Russische scheint sie — ungenannt — deutliche Spuren in der 1730 in St. Petersburg zweisprachig auf deutsch und russisch publizierten Teutsche(n) Grammatica. Aus unterschie[d]enen Auctoribus zusammen getragen von Martin Schwanwitz hinterlassen zu haben (auch wenn über die Beurteilung der einzelnen mehr oder weniger gewichtigen Übernahmen vorläufig unterschiedliche Meinungen bestehen), während ihre flüchtige Erwähnung mit einem «parum profeci» bei Matthias Bél in dessen Institutiones linguae Germanicae von 1718 bzw. 1730 (Reichard 1744, 491, vgl. Glück 2013, 356) wohl überhaupt noch einer genaueren Überprüfung bedarf.

2. Vielleicht ist der Druck dieser Charmyntes-Grammatik nicht ganz so selten, wie es bisher den Anschein gehabt hat. Berücksichtigt werden zur Zeit vor allem drei erhaltene Exemplare dieses Werks, und zwar eines in Deutschland (Universitätsbibliothek Rostock, Signatur: Cf 2092.5)2 und zwei in St. Petersburg, nämlich eines in der Biblioteka Akademii nauk, das beim Brand von 1988 erheblich beschädigt worden ist, und eines in der Gosudarstvennaja publičnaja biblioteka (jetzt: Rossijskaja nacional’naja biblioteka) (Koch 2002, 218f.)3. Als «Kriegsverlust» erwähnt wird zudem das seit 1945 vermisste Exemplar der Preußischen Staatsbibliothek (jetzt: Staatsbibliothek Preußischer Kulturbesitz) in Berlin mit der Signatur «Ya 2511» (Glück und Pörzgen 2009, 164; vgl. Kарева и Пивоваров 2020, 487: «утрачена во время войны»; 2022, 327; Kareva and Pivovarov 2021, 43: “lost during the war”)4. Nicht allgemein bekannt zu sein scheint dagegen das Exemplar der Pariser Bibliothèque Nationale mit der Signatur «X. 14952»5, dessen dortige Eintragung «(S.l.,) 1713. In-16, IV - 581 p et 9 ff» (Catalogue général XXVI [1927], 1192) befremdlich wirkt (vgl. jetzt Карева и Пивоваров 2022, 327), wenn man weiß, dass das Werk in vollständiger Erhaltung IV – 120 Seiten umfassen sollte, aber auch die heutige Verzeichnung im elektronisch zugänglichen Katalog besteht unter dieser Signatur weiterhin auf der «Déscription matérielle: In-16, IV-581 p. et 9 ff.», doch hat sich schon vor Ort gezeigt, daß hier in Paris offenbar ein früherer Katalogisierungsfehler weitergeschleppt worden ist6. Von den zwei mir bisher bekanntgewordenen Exemplaren des Charmyntes-Drucks in Moskau, die man in der Sammlung des «Mузей книги» der Rossijskaja Gosudarstvennaja Biblioteka [imeni Lenina] unter der Signatur «MK нем 8° / IX-4212» bzw. «ФБ MK» mit der Verfasserangabe «Georg Adam Junker» findet, wissen wir inzwischen, dass sie manche Notizen von Lesern enthalten:

Между печатн. л. вплетены л. белой бум. разм. в 4° с рукоп. заметками на нем. и рус. яз.Между страницами вплетены бумаги с заметками7.

Die mehr oder weniger umfangreichen deutschen und russischen Notizen in diesen Bänden können vielleicht noch Auskunft darüber geben, wer zu welcher Zeit mit dieser Grammatik Deutsch zu lernen versucht hat8.

3. Kurios ist an diesem Grammatik-Druck zudem, dass in ihm zwar das Erscheinungsjahr 1713, nicht aber ein Verlag oder wenigstens eine Druckerei angegeben wird; ferner, dass das Herausgeber-Pseudonym Charmyntes bisher keine überzeugende Auflösung gefunden hat; und nicht zuletzt, dass sich sogar der Verfasser des zweiseitigen Vorworts vom 3. Oktober 1713 lediglich mit einem einstweilen gleichfalls geheimnisvollen C. S. unterfertigt9. Diese aus heutiger Sicht auffallend lückenhafte Information über die Herkunft des Lehrbuchs kann man sich am einfachsten wohl dadurch erklären, dass es anscheinend nicht als Verlagswerk, sondern als ein Privatdruck hergestellt worden ist. Wenn ein Verlag und/oder eine Druckerei nicht angegeben haben, in welcher Stadt und unter welchem Namen sie zu finden sind, haben sie es offenbar nicht nötig gehabt, für einen gewinnbringenden Verkauf an eventuell interessierte weitere Kunden von nah und fern ihre genaue Adresse auf dem Titelblatt oder am Ende des Buchs abzudrucken. Offenbar war bei diesem Druck zunächst wohl nur an die unter dem Titel genannte und in ihrer Personenzahl überschaubare Gruppe «der in Deutschland Studirenden Rußischen Nation» gedacht worden und dementsprechend eine vergleichsweise kleine Auflage erforderlich, die der betreffende Auftraggeber wahrscheinlich zur Gänze übernommen, bezahlt und dann umgehend an die erwähnten russischen Studierenden abgegeben haben wird. Eine solche Erklärung der genannten bibliographischen Defizite lässt sich auch dadurch stützen, dass in diesem Band an zwei Stellen von einer besonders schnellen Drucklegung die Rede ist. Im Vorwort steht als erste Entschuldigung für das Fehlen eines vielleicht von manchen Lesern erwarteten russischsprachigen Paralleltexts, dass «die Arbeit/ denen zu Gefallen/ die bereits der Deutschen Sprache einiger massen mächtig sind/ beschleuniget werden muste», und auf der letzten Seite des Bands liest man in der Korrekturliste die «Druck-Fehler/ welche wegen der Beschleunigung der Arbeit eingeschlichen» (Charmyntes 1713, Bl. 2ab und S. 120). In einem für längeren Vertrieb bestimmten Verlagswerk würde man solche peinlichen Mängel hastiger Arbeit nicht gern offenlegen — hier aber scheint eine Druckerwerkstatt aus gegebenem Anlass zu möglichst zügiger Ausführung des Auftrags gedrängt worden zu sein, und der Auftraggeber ist wegen des besonderen Zeitdrucks offenbar bereit gewesen, die in den ausgelieferten Exemplaren noch verbliebenen Mängel in Kauf zu nehmen.

4. Einen noch kurioseren Eindruck macht die in Berlin entstandene und dort wohl auch zu verwendende Charmyntes-Grammatik, wenn man bei der Durchsicht ihres Abschnitts zu den Substantiven feststellt, dass als Belege zur besseren Veranschaulichung der sorgfältig zu unterscheidenden Klassen der Nomina propria auffallend viele geographische Namen aus dem von Berlin aus gesehen fernen Preußen angeführt werden. Zusammengestellt worden ist diese Grammatik möglicherweise schon für die sechs jungen russischen Adligen, die 1712 zur Ausbildung an der 1705 von König Friedrich I. gegründeten Ritterakademie bzw. an der 1712 privat eingerichteten Nachfolge-Lehranstalt («Briand-Akademie») nach Berlin gekommen waren, und weil dort lange nur Französisch und Italienisch gelehrt wurden, ist mit dem besonderen Deutsch-Unterricht für sie eigens Johann Leonhard Frisch beauftragt worden (Bernhagen 1958, 117, vgl. 7.4.1.), der manchen deshalb heute auch als der Verfasser des Charmyntes-Lehrbuchs gilt (Koch 2002, 215-19; Kareva und Pivovarov 2021, 50-52; Карева и Пивоваров 2022, passim). Unabhängig von dem Verfasserproblem stellt sich natürlich auch die Frage, inwieweit eine solche in anderen damaligen Deutsch-Grammatiken bisher nicht nachgewiesene Exemplifizierung mit west- und ostpreußischem Namengut (insbesondere in und um Rastenburg [heute in Polen: Kętrzyn])10 für die in Aussicht genommenen Sprachschüler aus Russland methodisch sinnvoll und erkenntnisfördernd gewesen ist, aber noch erwünschter wäre eine plausible Erklärung, wie solche ungewöhnlichen (um nicht zu sagen: befremdlichen) Namenbelege in ein für Russen bestimmtes Berliner Lehrbuch gekommen sein können (vgl. 7.).

4.1 Der Unterschied zwischen Nomina propria und appellativa wird von Charmyntes in der exemplarischen Reihung von Teilklassen bei den Städtenamen vielleicht nicht zufällig doppelt, nämlich traditionell mit Rom und zusätzlich mit Rastenburg, belegt:

Proprium ist/ so einer Sache oder Person beygeleget wird/ als: Gott/ Johann/ Rom/ Rastenburg/ Rhein/ Aetna. etc. (S. 10).

4.2 Als regulär feminine Flussnamen nennt Charmyntes mit weitem Blick nach Osten Spree, Oder und Weichsel und fügt als maskuline Ausnahmen von dieser Regel sogar sechs Flüsse an, nämlich Rhein/ Mayn/ Necker/ Jordan/ Dnieper/ Guber. etc. (S. 13). Ob die hier vom Verfasser der Grammatik intendierten Russen wohl nachvollziehen konnten, dass mit Guber der Fluss genannt wird, an dem die Stadt Rastenburg liegt?

4.3 Die erste Regel zu den substantivischen Neutra betrifft die Namen der Landschaften und belegt das mit das Portugal/ Engelland/ Moskau […]. Die zweite nennt als Namen von Städten das Berlin/ Rom/ Graudenz […] sowie als maskuline Ausnahme der Haag in Holland und hat mit Graudenz (poln. Grudziądz) eine weitere Stadt in Preußen als Beleg genannt. In der dritten Regel, die die Namen der Flecken und Dörfer den Neutra zuweist, wird beim ersten die Bezugnahme auf Preußen sogar offengelegt:

[…] das Rein/ ist ein Flecken in Preussen. Das Trumnau/ Stralau/ etc. Dörffer. (S. 14).

Während mit Stralau vermutlich das Dorf bei Berlin gemeint ist, wird es sich bei Trumnau wohl ebenso wie ausdrücklich bei Rein (auch Rhein, poln. Ryn) um die betreffende Siedlung Groß- bzw. Klein-Tromnau in Preußen (heute in Polen, Trumieje bzw. Trumiejki) handeln11.

4.4 Im Abschnitt über die Anomala hat Charmyntes für die Regel, dass alle Nomina propria nur im Singular gebraucht werden, in der Reihe Stephanus / Rein / Berlin / Weichsel / Elbe / Rastenburg / Moscau / etc. mit Rein und Rastenburg zwei der hier besonders zu beachtenden Belege aus Ostpreußen wiederholt (S. 32).

4.5 Zweifellos auf in Preußen zurückzulegende Wegstrecken bezieht sich schließlich auch ein Satz im Syntaxteil der Charmyntes-Grammatik:

Königsberg liegt von Dantzig zwantzig Meilen (S. 89).

In Berlin kann diese Entfernungsangabe für russische Studenten inhaltlich kaum von besonderem Interesse gewesen sein, und wegen der ausgeprägt regionalen Gebundenheit dieses Belegs hat Schwanwitz ihn 1730 für seine Petersburger Schüler in der Teutschen Grammatica durch eine Aussage über zwei ihnen gewiss näherliegende russische Städte ersetzt:

Moscau liegt von St. Petersburg 765 Würste [sic]. (Schwanwitz 1730, 284, vgl. Карева и Пивоваров 2019a, 24).

Und ebenso fehlen an den von Schwanwitz 1730 aus der Charmyntes-Grammatik übernommenen Stellen gewiss nicht durch einen bloßen Zufall die Belege von Rastenburg, Graudenz, Rein, Trumnau und Guber aus dem spezifisch preußischen Onomastikon, obwohl er, geboren und aufgewachsen in Thorn, alle diese geographischen Bezeichnungen des Preußenlands sicher gekannt hat. Von besonderem Interesse ist freilich, dass entsprechende Belege für Graudenz, Guber, Königsberg, Rastenburg, Rein und Trumnau sogar in allen bisher erwogenen Prätexten der Berliner Grammatik nicht zu finden sind (vgl. 5.).

5. Als Vorbilder und Quellen der Charmyntes-Grammatik sind nach deren Wiederentdeckung in der wissenschaftlichen Literatur vor allem zwei (oder drei) Werke genannt worden, nämlich einerseits die Kurze Lehrschrift Von der Hochteutschen Sprachkunst von Caspar Stieler als Anhang zu dessen Der Teutschen Sprache Stammbaum und Fortwachs (Nürnberg 1691) und auf der anderen Seite Johann Bödikers erstmals 1691 erschienene Grund-Sätze Der Deutschen Sprachen im Reden und Schreiben. Samt einem Bericht vom rechten Gebrauch Der Vorwörter in der 3. Auflage (Cölln an der Spree 1709)12 sowie in der (erst 1723 gedruckten!) Bearbeitung durch Johann Leonhard Frisch (1666–1743), der wie erwähnt wegen mehrerer auffälliger Parallelen auch als Autor der Charmyntes-Grammatik erwogen worden ist, obwohl sich seine Autorschaft konkret nicht nachweisen lässt (Koch 2002, 216–21, vgl. im Prinzip zustimmend Glück 2013, 300 und Карева и Пивоваров 2019a, 2022). Da Koch auf die hier zu diskutierende Unterscheidung von Appellativa und Propria im Substantiv-Abschnitt ihrer sprachhistorischen Beschreibung der russischen Deutsch-Grammatiken schon aus Raumgründen nicht eingehen konnte (a.a.O. 335–43), empfiehlt es sich, die entsprechenden oder nicht entsprechenden Passagen kurz zu referieren.

5.1 Dabei zeigt sich zunächst, dass in der 1746 von J. J. Wippel zusammengefassten Bödiker/Frisch-Tradition besondere semantische Regeln für die Genusfestlegung, wie sie Charmyntes bietet (vgl. 4.1–4.4), überhaupt nicht zu finden sind. Ihr Fehlen bei Bödiker hat man sich damit zu erklären gesucht,

daß der Jugend, die diese Grammatik als muttersprachliche Grammatik benutzt, ein Lehrbuch gegeben werden soll, und es nicht die Absicht der Autoren ist, eine umfassende und ausführliche Darstellung zu bieten, die um der Vollständigkeit willen auch für den muttersprachlichen Unterricht unproblematische Fälle aufnimmt. (Diedrichs 1983, 205).

Deshalb werden selbst in der zusammenfassenden Bearbeitung dieser Grammatiken durch Wippel im Substantiv-Kapitel nur wenige Propria genannt, und Belege aus der Geographie Preußens sind darunter nicht vertreten. Beschrieben werden die Teilklassen der Eigennamen mit einem Zitat nach Bödiker (B.):

Die propria geben etlichen gewissen Dingen einen sonderbaren Namen, der sonst mit solchen Umständen keinem andern Dinge zukommt. Als da sind die eigene Namen 1. der Männer, 2. Weiber, 3. Länder, 4. Inseln, 5. Mere (!), 6. Seen, 7. Stäte(!), 8. Schlösser, 9. Wälder, 10. Berge, 11. Vorgebirge, 12. Flüsse, 13. Brunnen u.s.w. Als 1. David, 2. Maria, 3. Teutschland, 4. Rügen, 5. Belt, 6. Bodense(!), 7. Berlin, 8. Rheinstein, 9. Harz, 10. Brenner, 11. Nortkyn, 12. Rhein, 13. Drachen-Brunn u.s.w. (Wippel 1746, 151f.).

5.2 Ausführlicher als bei Bödiker und seinen Nachfolgern werden die Nomina propria von Stieler einbezogen. Das Besondere beim «Eigen» (= Nomen proprium) gegenüber «Gemein» (= Nomen appellativum) des «selbständigen Nennworts» (= Substantivs) beschreibt er mit dem Satz:

Das Eigen bedeutet nur ein einziges selbständiges Ding/ so einem andern nicht zukommet oder gemein ist/ und solches sind die Namen der Länder/ Berge/ Städte/ Flüße/ Männer/ Weiber etc. und haben eigendlich (!) keine mehrere Zahl/ als nur zufälliger Weise. (Stieler 1691/1968, 54).

und führt die konkreten Belege Teutschland, Hamburg und Donau an dieser Stelle nur an, um mit ihnen darzutun, dass Propria in den Plural «nur misbräuchlich gesetzet» werden können. Mehr Propria-Beispiele liest man wie zu erwarten in seinen Genus-Listen, also erstens für Maskulina:

Die Namen der Männer / männlichen Ämter / der Monate, der Berge, der Winde und Jahrzeiten sind männlichen Geschlechts.

mit Exemplifizierung der Männernamen durch Abraham, Balzer, Friedrich, Karl, Heinrich oder der Bergnamen durch Helikon, Parnaß, Atlas, Etna (Stieler 1691/1968, 63). Ebenso vorgestellt werden zweitens die Feminina mit dem Satz:

Die Namen der Weiber/ der weiblichen Aemter, der Beume (!), Früchte und Flüße Namen/ sind insgemein weiblichen Geschlechts.

Belegt werden etwa die Frauennamen mit Anne, Barbe, Dorl, Korl, Else und Lise, während in der Teilklasse der Flussnamen den regelentsprechenden drei Beispielen Donau, Elbe, Seine mit Rein (= Rhein), Main, Necker, Pregel, Frat (= Euphrat), Jordan, Rodan, Po, Tagus, Dniester, Nieper sogar elf Maskulina gegenübergestellt werden, die durch ihre größere Zahl die vorangestellte Feminina-Regel entkräften (Stieler 1691/1968, 63–64). Noch ausführlicher ist schließlich der Abschnitt über die Neutra mit Namenbeispielen versehen:

Die Namen der Länder/ Städte/ Flecken/ Dörfer Metallen Buchstaben/ wie auch aller Nennwörter/ so dem unendigen Zeitworte (= Infinitiv) übereinkommen/ samt allen Verkleinerten sind unbenamten Geschlechts (= Neutra).

Hier liest man als Ländernamen Teutschland / Frankreich / Polen/ Griechenland, als Städtenamen das Erfurt, Leipzig, Frankfurt, Mainz, Trier, Köln, Straßburg sowie vermutlich als «Flecken / Dörfer» Das Kranichfeld/ Blankenha[i]n / Kerspleben / Taberstett und sollte bei den normalerweise als Neutra behandelten Länderbezeichnungen als Ausnahmen nicht übersehen die Pfalz, die Schweiz, die Wetterau, die Eyfel, der Hunsrück, die Mark (Stieler 1691/1968, 64–65).

5.3 Der Vergleich dieser Grammatiken zeigt, dass als Vorbild für die Behandlung der Nomina propria im Charmyntes-Text wohl eher das Werk Stielers als eines aus der Bödiker-Tradition in Frage kommt, denn nur mit Stieler gibt es — konzeptionell wie durch die Exemplifizierung — einige deutlichere Übereinstimmungen, während solche Gemeinsamkeiten gegenüber Bödiker bzw. Frisch nur ganz selten und kaum spezifisch zu beobachten sind. Freilich sind die von Charmyntes so auffällig gewählten geographischen Eigennamen aus Preußen auch unter Stielers Belegen nicht zu finden, denn dieser nennt von dort, soweit ich sehe, allein den Flussnamen Pregel (wie oben bei den Feminina unter den Ausnahmen von S. 64 zitiert), also den Namen des Flusses, der durch Königsberg fließt (und bei Charmyntes fehlt). Ist in der Wahl des Flussnamens Guber vielleicht eine Tendenz zu sprachpädagogisch erwünschter regionaler Exemplifizierung zu sehen, wie man sie auch schon in den zitierten Belegen Stielers beobachten kann13? So gibt dieses onomastische Belegmaterial Anlass, auch noch nach weiteren Quellen der Berliner Grammatik Ausschau zu halten.

6. Ein in dieser Vorbildfunktion zweifellos noch nicht hinreichend gewürdigtes Lehrbuch ist die im 18. Jh. wiederholt bearbeitete und vielerorts verwendete sog. Pepliers-Grammatik für das Französische gewesen14.

6.1 Auf einen der 1713 schon zahlreichen Drucke der Pepliers-Grammatik15 dürfte z. B. zurückgehen, was Charmyntes in der «Regula 20» seiner «Syntaxis Nominum» gelehrt hat:

So wird auch offtermahls das Adjectivum mit dem Articulo nach dem Substantivo gesetzt insonderheit / wenn man die Nomina Propria mit denen Ordinalibus folgender massen gebrauchet:Carl der Sechste / Ludwig der Vierzehende / Philip [!] der Fünffte. Gott der Allmächtige / etc. (Charmyntes 1713, 71).

Mit den Namen von drei Regenten sind keineswegs irgendwelche beliebigen Herrscher, sondern zweifellos drei der Hauptakteure des Spanischen Erbfolgekriegs (1701–14) genannt worden, nämlich Karl VI. (1685–1740; 1703 König von Spanien, 1711–40 Römischer Kaiser), Ludwig XIV. (1638–1715 König von Frankreich) und Philipp V. (1683–1746 König von Spanien). Die Dreizahl der Namenbelege aus der politischen Gegenwart des Jahres 1713 verbindet den Charmyntes-Abschnitt eng mit einer thematisch vergleichbaren Passage im Syntax-Teil der Pepliers-Grammatik, in der man zum Französischen lesen kann:

Wenn die Teutschen nach dem Nahmen eines Potentaten oder auch einer andern Sache einen Numerum Cardinalem mit dem Articulo setzen, so gebrauchen die Frantzosen bei dem Numero keinen Articul: Wann aber solchem Nahmen ein Adjectivum oder Epitheton nach dem Substantivo stehet/ anders nicht/ als:Friderich Troisiéme. Friederich der Dritte. Louis quatorziéme. Ludewig der XIVte. Philippe quattriéme. Philippus der Vierdte. Charles quint. Carl der Fünffte/ nemlich der Römische Kayser/ und nicht Charles le quint darinnen ihrer viele auch vornehme Leute fehlen. (Pepliers 1693/2, 91).

Zwar ist auch hier mit Friedrich III. (1657–1713; Kurfürst von Brandenburg seit 1688, König in Preußen seit 1701) ein Zeitgenosse gemeint, aber Philipp IV. (1605–65, König von Spanien 1621–65) und Karl V. (1500–58, Römischer Kaiser 1519–56) waren das nicht, so dass man vielleicht vermuten darf, dass ihre Namen allein wegen der Besonderheiten des französischen Ausdrucks für den jeweiligen Numerus Cardinalis gewählt worden sind. Die Erwähnung Friedrichs des Dritten vor dem sog. «Sonnenkönig» sollte damals in einer «Parisischen» Grammatik nicht zu erwarten sein; eher hat man sie sich durch das Gebot der Höflichkeit einer Publikation in Friedrichs Residenzstadt zu erklären, doch ist dieser Abschnitt mit seinen Regentennamen in späteren Ausgaben aus anderen Städten nur wenig verändert beibehalten worden16. Nicht zu übersehen ist schließlich, dass auch die oben im Charmyntes-Text nachgewiesene politische Aktualisierung von Sprachbelegen in Russland weitergewirkt hat, denn in der Teutschen Grammatica von Schwanwitz taucht 1730 an derselben Systemstelle der Syntax mit Peter der Erste, Carl der Zwölfte, Ludwig der Vierzehende ein solches letztlich von Pepliers aus sprachlichen Gründen angeregtes Regenten-Tripel auf, das in patriotischer Absicht auf die russischen Erfolge im Nordischen Krieg anspielt, während das 1713 in Berlin an dieser Stelle hinzugefügte Verwendungsbeispiel Gott der Allmächtige 1730 auf derselben Seite für eine weitere Syntaxregel verwendet und dabei von Peter der Große und Friedrich der Weise begleitet wird (Schwanwitz 1730, 354).

6.2 Bezeugt wird die Abhängigkeit der Charmyntes-Grammatik von Pepliers z. B. auch in Details ihrer Genus-Listen, wenn etwa unter der Überschrift «Vom Genere Masculino» als erstes gesagt wird:

Masculina sind alle Nahmen:1. Gottes2. Der falschen Götter / als Jupiter / Apollo etc.3. Der Männer/ als: Johannes/ Adam/ Andreas/ Stephanus.4. Der Engel/ als: Gabriel/ Michael/ Lucifer.5. Der Jahreszeiten/ als: der Sommer etc.6. Der Monathe/ als: der Jenner/ der Mertz etc.7. Der Tage/ als: der Sonntag etc.8. Der Welt-Theile/ als: der Ost/ West/ Süd/ Nord. […] (Charmyntes 1713, 12).

In dieser Liste sind offenbar zwei Pepliers-Stellen verwendet worden, nämlich einerseits dessen allgemeine Beschreibung des Nomen proprium:

Das Nomen Substantivum Proprium, dieses ist so einer gewissen Person / oder einer absonderlichen Sache zugefüget werden kan[!] / als/ der Heilige Nahme Gottes / die Nahmen der falschen Götter / der Engel / der Menschen / und etlicher Thiere / und seynd solche Nahmen aus der Menschen Willen zugegeben worden / als / Dieu, GOtt, Jupiter, Mercure, Junon, Venus, Gabriel, Michel, Louis, Jean, Marie, Anne, Rome, Paris, Bucephale, Rossinante, Citron, Orange, Sibelle, &c. (Pepliers 1693/1, 7).

und auf der anderen Seite kurz danach der Beginn der Genus-Liste für die Maskulina:

De Genere Masculino.1. Masculina seynd alle Nomina, die denen falschen Göttern / Engeln / und Menschen eigen seynd / welches auch gleich bey denen Thieren zu verstehen ist /wann man das männliche Geschlecht anzeigen wil/ als Jupiter, Saturne, Michel, Lucifer, Pierre, Jean, Roi, Prince, marchand, President, capitaine, le cheval, le chien, le chat, le coq.2. Masculina sind alle Nomina der Jahrzeiten/ der Monate und der Tage, als: […] (Pepliers 1693/1, 14)17.

6.3 Welche Rolle das populäre Pepliers-Lehrbuch bei der Ausarbeitung der Charmyntes-Grammatik insgesamt gespielt hat, kann hier nicht ausführlich dargestellt werden, zumal auch die Ausgabe noch nicht identifiziert ist, mit der man damals tatsächlich gearbeitet hat. Für den Nachweis, dass bei der Kompilation des Charmyntes-Texts auch auf eine Französisch-Grammatik zurückgegriffen worden ist, sollten diese beiden Stellen jedenfalls genügen. Bedenkenswert ist überdies schon jetzt, dass Frisch als Grammatikautor unter Germanisten offenbar bisher nicht in dem Verdacht steht, nach deutschen Verwendungsbelegen auch bei Pepliers gesucht zu haben (vgl. Diedrichs 1983, 419 unter P…).

7. Schließlich ist auch noch etwas zu der ungelösten Frage nach dem Verfasser dieser ersten für Russen gedruckten Deutsch-Grammatik zu sagen.

7.1 Die Vermutung Kochs, dass Johann Leonhard Frisch dieses Werk geschrieben haben könnte (vgl. 5.), hat mich schon 2002 nicht völlig überzeugt, weil damals überhaupt nicht zu erkennen war, wie die unerwartete Zitierung geographischer Eigennamen aus Preußen in diesem Werk plausibel mit dem uns bekannten Lebensweg Frischs in Verbindung gebracht werden könnte18. Zunächst hatte ich mir überlegt, ob die Vorlage dieses Drucks vielleicht ein Lehrbuchtext aus dem Unterricht des bekannten und seit 1546 bestehenden Rastenburger Albrecht-Gymnasiums gewesen ist, den ein Lehrer von dort nach Berlin mitgebracht hatte, doch war weder in einschlägigen Bibliographien eine solche Grammatik zu finden (vgl. Glück und Schröder 2007; Budziak 2010) noch dazu ein Lehrer aus Preußen, dem diese Vermittlung nach Berlin zuzutrauen war. Erst bei der Wiederbeschäftigung mit diesem Problem in jüngster Zeit habe ich einen Namen gelesen, den man in diesem Zusammenhang wohl nicht länger übersehen sollte. Im ersten Band seines 1878 gedruckten Werks «König Friedrich I. von Preußen. Beiträge zur Geschichte seines Hofes, sowie der Wissenschaften, Künste und Staatsverwaltung jener Zeit» hat Karl von Ledebur u. a. kurz die 1705 von diesem König in Berlin errichtete Ritterаkademie erwähnt und die dafür gewonnenen Professoren, die Sprachlehrer (für Französisch und Italienisch) sowie die Lehrkräfte für Tanzen, Fechten und Zeichnen benannt. Einer dieser Professoren war

Isaac Briand, geboren zu Paris, der von 1699–1701 zu Königsberg Professor linguae Gallicae gewesen, erhielt den Titel eines Kurf. Geo-Hydrographus und ward Prof. d. franz. Sprache und schönen Wissenschaften. Sein erstes Program [!] war ein kurzer Bericht von der Vor-[87]trefflichkeit und dem Nutzen der Geographie und französischen Sprache. Berlin 1705. […] Nach Friedrich I. Tode ward die Ritter-Akademie aufgehoben […]. Obgleich die Ritter-Akademie aufgehoben wurde, so erhielt doch der dortige Professor Briand die Erlaubniß, unter seinem Namen eine ähnliche neue Akademie fortzuführen und unter dem Titel: Königlich priviligirte [!] Akademie in ein Haus vor dem Frankfurter Thor zu ver-[88]legen und sollen in derselben 6 russische Prinzen, eben so viel Grafen und 4 Barons studirt haben. Dennoch mußte Briand bereits 1714 wegen Schulden Berlin verlassen. Joh. Daniel Rosenzweig, K. Stallmeister, bemühte sich 1715 die Anstalt wieder einzurichten, gab dies jedoch auf, als er 1716 nach Halle berufen ward. (Ledebur 1878, 86–8)19.

Da 1712 in der Berliner Ritterаkademie das Deutsche nicht gelehrt wurde, ist es Briand gewesen, der die «6 Moscowitische[n] Prinzen oder Knaesen» für den erforderlichen Deutsch-Unterricht Frisch anvertraut hat (Bernhagen 1958, 117). Es wäre merkwürdig, wenn der professor linguae Gallicae olim Regiomontanus (der als hugenottischer réfugié das Deutsche wohl gleichfalls erst als Fremdsprache hatte lernen müssen)20 sich bei seiner Beauftragung nicht auch mit den Problemen eines für diese Russen erst noch in Eile herzustellenden Lehrbuchtexts beschäftigt hätte. Wenn im Zusammenhang mit diesem als solchem gut bezeugten Lehrauftrag an Frisch durch besondere Empfehlung auch das preußische Namenmaterial oder die Pepliers-Stellen in die Berliner Grammatik gelangt sind, würde hinter ihr nicht nur Frisch stehen, sondern bei ihrer Bewertung — über seine Funktion als verantwortlicher Organisator des Ganzen hinaus — wohl auch an die besonderen Kenntnisse und Berufserfahrungen von Isaac Briand als akademischem Lehrer für Französisch und Geographie zu denken sein. Deshalb soll im Folgenden versucht werden, etwas mehr über Isaac Briand und seine Beziehung zu Frisch in Erfahrung zu bringen.

7.2 Im übrigen wird man bei der Beurteilung der Charmyntes-Grammatik auch zu berücksichtigen haben, daß ihre seltsam anonym-kryptonyme Drucklegung in einer für die Akademie schwierigen Zeit unternommen worden ist. Im Zusammenhang mit seiner Beschreibung des traurigen Schicksals des Akademie-Professors Jacob Paul von Gundling (1673–1731) hat Martin Sabrow eindringlich dargestellt, wie sofort nach dem Tod von König Friedrich I. am 25. Februar 1713 dessen Sohn und Nachfolger König Friedrich Wilhelm I. in wenigen Tagen den gesamten Staatsetat einer kritischen Revision unterzogen und seine für erforderlich gehaltenen Sparmaßnahmen so nachdrücklich durchgesetzt hat, daß schon zum Ende dieses Monats die wie seinem Vater so auch ihm entbehrlich erscheinende Ritterakademie geschlossen bleiben musste, die Professoren ihre Stellung verloren haben und danach weder die vorläufige Rücknahme dieser Entscheidung durch den König noch die von Briand versuchte Privatisierung der Lehranstalt deren Fortbestand auf Dauer sicherstellen konnten (Sabrow 2002, 39–41). Nach freundlicher Auskunft des Berliner Geheimen Staatsarchivs Preußischer Kulturbesitz haben in den dort befindlichen Ritterakademie-Unterlagen Informationen über den Deutschunterricht für die in Berlin studierenden Russen durch Johann Leonhard Frisch nicht ermittelt werden können21.

7.3 Unabhängig von den Berliner Aktenbeständen ist allerdings als wichtige zeitgenössische Quelle ohne weiteres schon jetzt in gedruckter Form eine damals nicht ganz legale private Berichterstattung über Berliner Ereignisse für Georg Albrecht Fürst von Ostfriesland zugänglich, die sich im Staatsarchiv Aurich erhalten hat und in vier ihrer Exemplare von 1713 und 1714 auch über Briand und dessen eigene Akademiegründung informiert.

7.3.1 Unter dem 5. August 1713 erwähnt der ungenannte Korrespondent ganz knapp die von Friedrich Wilhelm I. kurzzeitig erwogene Wiedererrichtung der aufgehobenen Ritterakademie und beschreibt danach viel ausführlicher sogar mit Tarifangaben und einer persönlichen Referenz die 1712 noch von König Friedrich I. privilegierte Akademie Briands:

Die hiesige Ritter-Academie soll nun auch wieder retabliret, und beßer dann vorhin, reguliret werden; dem Herrn Prof. Brient, welcher sonst auf seine eigene Kosten eine kleine Ritter-Academie aufgerichtet und selbige bis daher dirigiret hat, ist zwar die Direction darüber offeriret worden, er hat aber dem Verlaut nach sich vor die Königl. Gnade bedancket, doch wollen einige, es sey nur eine französische Rodomontade und weiß man bis dato noch nicht, wer der Director darüber seyn werde. Mit dieses Brients seiner Academie hat es sonst die Bewantniß: Unser höchstseel. König gaben ihm ein Privilegium, sie nicht allein aufzurichten, sondern verstatteten ihm auch die Freyheit von der Accise und allen andern Oneribus; nachdem er nun dieses erhalten, ließ er draußen vor dem Franckfurther Thore ein sehr wohl aptirtes Hauß bauen, welches ihm mit dem Garten, so dabey angeleget, auf 8000 thl. zu stehen kömt; hierinnen sind nun bis anhero Fürstl., Gräfl., [S. 34] Freyherrl. und Adeliche Herrn erzogen, wie dann auch der Fürst Menzikow bey seinem letzten Hiersein seiner Schwester-Sohn [sic] dahinein gegeben hat. Sie werden sonst in der Mathematic und andern galanten Studiis sehr wohl informiret. Die Exercitia bringet man ihnen mit leichter Methode bey und giebet ein jeder für den Tisch, Logiment, Information, Exercitia als Fechten, Sprachen und Aufwartung jährl. 300 thl., die aber im Reithen sich üben wollen, geben 400 thl. (E. Friedlaender 1902, 33–4)22.

Die Informationen dieses Berichts über die Briand-Akademie stammen wahrscheinlich vor allem aus der gedruckten Unterrichtsankündigung für das Sommersemester 171323. Bei der namentlichen Erwähnung des Fürsten A. D. Menšikov und seiner Familie sollte in unserem Zusammenhang nicht übersehen werden, daß Briand offenbar über sehr gute Beziehungen bis in die höchsten Kreise der russischen Gesellschaft24 verfügte und das in Berlin auch keineswegs ein Geheimnis gewesen ist25. Ausdrücklich hinzuweisen ist wohl auch darauf, dass schon aus chronologischen Gründen die offenbar erst am 3. Oktober 1713 abgeschlossene Drucklegung der Charmyntes-Grammatik vor allem mit der kurzen Existenz der noch 1712 privilegierten Privatakademie von Isaac Briand zu verbinden ist26.

7.3.2 Am 24. März 1714 erfährt man von dem Konkurs Briands, seiner Flucht aus Berlin und der Zerschlagung seines Unternehmens:

Nachdem die hiesige Fürsten-Academie schon vor 2 jahren gäntzlich danieder geleget, wie dan solches schöne Gebäude zur Wollen-Weber-Manufactur schon beynahe ein jahr gebrauchet worden, hat der gewesene Professor in Geographia et linguae Gallicae Briand, ein Mann von großer Geschicklichkeit junge Leute wohl zu erziehen, davon er viele proben erwiesen, sich unternommen, eine Academie unter Königl. Concession aufzurichten, hat auch anfänglich zimlichen Zugang gehabt, wie dan in derselben 2 neveux von dem Fürst Menzikoff, andere Moscowiter, Pollnische und Schlesische, auch hiesige junge von Adel befunden, und zu deren logirunge vor dem Spandauer (sic!) thore ein schönes Hauß gekauffet und aptiren laßen, woselbst er tüchtige Exercitien-Meister gehalten, und die jungen Herren mit einer guten taffel entreteniret worden; es hat sich aber der Entrepreneur so sehr dabey in schulden gesetzet und ruiniret, daß er vor wenig tagen davon gehen und Frau und Kinder sitzen laßen müßen, und haben die Fleischer, Becker und Brauer, auch Zimmerleute und andere Handwercker als deßen Creditores das seinige angegriffen, deßen 12 zugerittene pferde unter sich nebst allen Mobilien getheilet. Der General Lieutenant Marquis de Varenne, welcher auch einen Sohn bey demselben gehabt, hat Anspruch auf das Hauß, weil er ihm dazu 2000 thl. vorgeschoßen, inzwischen wird der Herr Briand beklaget, daß vom Könige derselbe nicht mainteniret werden wollen. (E. Friedlaender 1902, 106).

In diesem Text ist besonders bemerkenswert, dass zunächst mit verhaltener Kritik an die von König Friedrich Wilhelm I. merkantilistisch angeordnete Umnutzung des schönen Gebäudes der früheren Ritterakademie zu einer Textilfabrik erinnert wird und dann der gescheiterte und aus Berlin geflohene «Entrepreneur» ein erstaunlich hohes Lob als sehr erfolgreicher Pädagoge erhält: gewesen sei er «ein Mann von großer Geschicklichkeit[,] junge Leute wohl zu erziehen, davon er viele Proben erwiesen». Wie das Leben der bei der Flucht zurückgelassenen Ehefrau und der Kinder weitergegangen ist, erfahren wir nicht mehr, wohl aber, daß die zahlreichen «Creditores» die auf dem Grundstück noch verfügbaren Mobilia und die Pferde unter sich aufgeteilt haben. Auf die abschließend mitgeteilte Klage einiger, dass Briand vom König nicht habe «mainteniret» (also behalten) werden wollen, ist ebenso wie auf den noch 1713 ausgesprochenen Vorwurf der Aufschneiderei («Rodomontade», vgl. 7.3.1.) im folgenden Abschnitt einzugehen.

7.3.3 Besondere Beachtung verdient zweifellos die eine Woche danach, am 31. März 1714, folgende Nachricht, denn darin wird kurz die Höhe der von dem verschwundenen Briand in Berlin zurückgelassenen Schulden mitgeteilt und dann als ein Ondit berichtet, dass er sich bei seiner Flucht vielleicht nach Russland abgesetzt habe:

Des Herrn Briands falliment soll sich über m/25 thl. belauffen, und hat derselbe alles silber, so er im Hause gehabt, mitgenommen, wobey auch viele Baarschafften sollen gewesen seyn, man will versichert seyn, daß er nach dem Czaar sich gewendet, denn alß der Fürst Menzikoff vor 2 jahren hier gewesen und denselben besuchet, sollen demselben derozeit bereits große Offerten geschehen seyn, wenn er nach Moscow kommen wolle. (E. Friedlaender 1902, 109)27.

Warum man damals in der Stadt an einen Wechsel Briands gerade nach Russland gedacht hat, begründet der Bericht mit der Erinnerung an ein diesem schon vor zwei Jahren von A.D. Menšikov überbrachtes vorteilhaftes Angebot, «wenn er nach Moskau kommen wolle», und vielleicht sind diese «Offerten» danach sogar noch verbessert worden. Jedenfalls scheint Briand im März 1714 keineswegs, wie man meinen könnte, überstürzt und in Panik lediglich vor seinen vielen Gläubigern Reißaus genommen zu haben, sondern hatte wohl schon länger die Möglichkeit eines Weggangs ins Auge gefasst, denn bereits das erwähnte erfolgreiche Beiseiteschaffen allen Silbers (einschließlich vielen Münzgelds) kann man sich kaum ohne eine sorgfältige und unbedingt geheim zu haltende Vorbereitung des Abtransports vorstellen. Von Unentschlossenheit über seine Zukunft angesichts dieser lange aufgeschobenen Entscheidung zwischen Berlin und Moskau zeugt vielleicht auch Briands merkwürdiges und von manchen als bloße «Rodomontade» bewertetes Zögern bei der Annahme des ihm von König Friedrich Wilhelm I. anscheinend angebotenen Direktorats der erneuerten Ritterkademie (vgl. 7.3.1.), denn nach einer Zusage hätte er wohl befürchten müssen, dass Verhandlungen mit Moskau deutlich schwieriger (oder unmöglich) werden würden, wenn sie nicht mehr mit einem vom König weniger abhängigen Privatmann geführt werden könnten. Mit dem Wunsch, seine wirtschaftliche Unabhängigkeit zu bewahren, lässt sich auch erklären, dass er zum späteren Bedauern seiner Umgebung vom König nicht «mainteniret» werden wollte (vgl. 7.3.2.). Und nicht zuletzt wäre zu bedenken, ob nicht Briand derjenige gewesen ist, der in der Hoffnung auf einen für ihn günstigen Eindruck in Moskau die ungewöhnliche Widmung der Charmyntes-Grammatik vom 3. Oktober 1713 («Der in Deutschland Studirenden Russischen Nation zum besten»)28 auf das Titelblatt gesetzt hat.

7.3.4 Schließlich wird am 13. Oktober 1714 in der vierten Briand betreffenden Nachricht den Lesern nüchtern mitgeteilt, dass dessen Immobilien vor kurzem meistbietend verkauft worden sind:

Des vor einigen Monathen entwichenen Academie-Directoris Briands Hauß und Garten, wie auch das Reithauß sampt allen Effekten, seyn diese Woche plus offerenti verkauffet und zugeschlagen worden. (E. Friedlaender 1902, 201f.)

Vom Druck der Deutsch-Grammatik eines Charmyntes scheint der Berichterstatter freilich nichts gehört zu haben, und von Frisch ist in allen diesen Texten nur in anderen Zusammenhängen die Rede.

7.4 Unabhängig von dieser Quelle hat zu derselben Zeit über Briand auch J. L. Frisch in seinen Briefen an G. W. Leibniz geschrieben und dabei einige von deren Nachrichten durchaus bestätigt.

7.4.1 So berichtet er Leibniz am 2. September 1712:

Anstatt der Ritter-Academie, so eingegangen, nimt jetzt die kleine Academie vor allerhandt Standspersohnen, so M[onsieu]r Briand angerichtet, fein zu. Die Anstalten sind besser und versprechen mehr Dauerhafftigkeit. Es wurde anfangs nur für so junge Herrn angerichtet, welche der grossen Academie noch zu klein waren, damit dieser kein Abbruch geschehen möge; nun aber dörffen wohl anstalten zu einer grossen gemacht werden. Ich habe bissher noch immer darinnen informirt, und sind bissher bald auf einander 6 Moscowitische Prinzen oder Knaesen zu uns gekommen, nemlich 3 Repnin und 3 Dolgoruki, deren jene Brüder, diese von verschiedenen Vättern; da mir dann mein weniges von der Russischen Sprach wohl zu statten kommt. (Fischer 1896/1976, 34f., vgl. Bernhagen 1958, 117).

7.4.2 Am 29. Oktober 1712 berichtet er Leibniz stolz von Peter dem Großen, der am 11. Oktober «fast unerwartet» nach Berlin gekommen war und sich auch für die Fortschritte der russischen Zöglinge interessiert habe:

Als Ihro Maj[estät] der Czar hier war, liess er meine 6 junge Knesen, die ich in der information habe, alsbald hohlen und fragte nach ihren studien. Es sind 3 Dolgoruki von zweyerley Fürsten dieses Namens, und 3 Repnin gebrüder. Ich habe die Ehre gehabt, den hiesigen Herrn envoyé, Grafen von Golowkin, auch 2 Jahr zu informiren, als er vor 7 Jahren hier war. (Fischer 1896/1976, 36 und Anm.153 S. 67).

Bernhagen (1958, 118) hat gemeint, daß Frisch mit dem Zaren selbst damals wohl nicht persönlich in Berührung gekommen sei, jedenfalls schreibe er Leibniz nichts davon. Die Befragung dieser jungen Russen wird in den Berliner Quellen (Kröhne 1882, 36–9) nicht erwähnt; stattgefunden hat sie wohl im Hause von Golovkin, wo der Zar Quartier genommen hatte (Kröhne 1882, 37). Nicht bekannt ist leider, ob an dieser Unterhaltung auch Briand beteiligt war, der vielleicht als Leiter seiner Anstalt für die Ausbildung als ganze Rechenschaft zu geben hatte. Jedenfalls kann der Besuch des Zaren zu den späteren Gerüchten beigetragen haben, daß Briand mit seiner Flucht nicht zuletzt den Moskauer «Offerten» gern gefolgt sei.

7.4.3 Offenbar als Antwort auf eine ausdrücklich die Akademie betreffende Frage von Leibniz berichtet Frisch ihm über Briand noch einmal am 30. August 1715:

Wegen der hiesigen Academie berichte, dass auch diejenige, so M[onsieu]r Briand angefangen und in zimlichem Flor war, so dass etlich 20 Fürsten und Grafen und andere Standspersonen darinnen waren, auch schon zergangen. Ich hab einige Jahr darinnen informirt, und der director, den ich gesucht, so lang es möglich war, nach meinem geringen vermögen, theils durch informiren, theils durch geld vorstrecken zu fristen, hat endlich schimpflich durchgehen müssen und mich unbezahlt gelassen. (Fischer 1896/1976, 38)

Merkwürdigerweise kommt auch Frisch in keinem seiner Briefe an Leibniz auf die ihm heute wiederholt als eigenes Werk zugeschriebene Charmyntes-Grammatik zu sprechen, obwohl er sich sonst in dieser Korrespondenz oft und gern über seine veröffentlichten oder noch in Vorbereitung befindlichen wissenschaftlichen Arbeiten äußert. Sein auffälliges Schweigen zu diesem erst im Oktober 1713 fertiggestellten Lehrbuch erklärt sich am einfachsten dadurch, dass es nicht von ihm stammt, sondern eher von Briand kompiliert sein dürfte und Frisch in manchen Punkten möglicherweise sogar mißfallen hat. Der zweite und besonders lange Satz im obigen Zitat deutet freilich darauf hin, daß die zwischen 1713 und 1714 gewachsenen Schuldenprobleme Briands ihre Beziehung sehr belastet haben, denn Frisch bekennt hier, daß er in dieser schwierigen Zeit (solange ihm sein geringes eigenes Vermögen das erlaubte) bemüht gewesen sei, den verschuldeten Direktor teils durch «informiren» (also durch schlechter oder überhaupt nicht honorierte Lehre?), teils durch Vorschießen von Geld «zu fristen» (d. h. über Wasser zu halten), während Briand es am Ende vorgezogen habe, «schimpflich durchzugehen» und diese seine Schulden unbezahlt zu lassen. Wenn Frisch nicht einmal in diesem abgeklärt-nüchternen Rückblick aus Distanz das Charmyntes-Lehrbuch als seinen Beitrag zur Arbeit in der nun «schon zergangen[en]» Akademie Briands in Erinnerung bringt, sollte man es ihm nicht mehr zuschreiben, solange es keine neuen Argumente dafür gibt. Eher muß man wohl vermuten, daß der großzügige Privatdruck dieses Werks «den Studirenden der russischen Nation zum besten» einiges zur Vergrößerung der Schuldenlast des Direktors (und vielleicht auch Verfassers) beigetragen hat.

7.5 Nicht zuletzt sollte man in Kenntnis des Warschauer Digitalisats jetzt darauf achten, dass die Charmyntes-Grammatik wohl auch typografisch in manchen Details mit der oben erwähnten Werbe-«Nachricht» für das Sommersemester 1713 übereinkommt, also in derselben Werkstatt hergestellt worden sein könnte und ihr Auftraggeber vermutlich wieder der Direktor der Anstalt war. Auffällig gemeinsam ist in dieser Hinsicht die Verwendung rechteckiger Initialen desselben Typs, vgl. den übereinstimmenden Fraktur-Buchstaben D auf dem Titelblatt der Grammatik («Die Deutsche GRAMMATICA…») mit dem entsprechenden D auf der ersten Seite der «Nachricht» («Das Wachstum…»). Auch bei dieser Drucklegung spricht also einiges für Briand als Besteller und kaum etwas für Frisch, der sich mit «[s]einem geringen vermögen» wahrscheinlich einen so kostspieligen privaten Auftrag überhaupt nicht hätte leisten können.

Literatur

Карева, Наталия В. и Евгений Г. Пивоваров. 2019а. “Первая в России грамматика немецкого языка: история создания и источники.” Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 2, Языкознание 18 (4): 18–28. DOI https://doi.org/10.21638/spbu09.2022.207.

Карева, Наталия В. и Евгений Г. Пивоваров. 2019b. “Редкая книга из коллекций Российской национальной библиотеки и Библиотеки Академии наук «Die deutsche Grammatica» Шарминта (1713).” Петербургская библиотечная школа 18 (4): 18–28 [mir nicht zugänglich].

Карева, Наталия В. и Евгений Г. Пивоваров. 2020. “«Немецкая грамматика» М. Шванвица (1730): исторический контекст, предшествующая традиция, современная рецепция.” Acta Linguistica Petropolitana 16, 2: 479–508. DOI:10.30842/alp2306573716217.

Карева, Наталия В. и Евгений Г. Пивоваров. 2022. “Первая грамматика немецкого языка для русских студентов (1713): особенности подачи грамматического материала.” Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература 19, 2: 320–30. DOI: https://doi.org/10.21638/spbu09.2022.207.

Павленко, Николай И. 1994. Птенцы гнезда Петрова. Москва: Мысль.

Словарь русского языка XVIII века. 1. и след. Ленинград / Санкт-Петербург 1984 и след.: Наука.

[Шванвитц, Мартин]. 1730. Немецкая грамматика из разных авторов собрана и российской юности в пользу издана от учителя немецкого языка при Санкт-Петербургской гимназии. Напечатана в типографии Академии наук.

Arnoldt, Daniel Heinrich. 1746–1756 [1994]. Ausführliche und mit Urkunden versehene Historie der Königsbergischen Universität. Königsberg: Johann Heinrich Hartung. Neudruck Aalen: Scientia Verlag.

Bernhagen, Wolfgang. 1958. “Johann Leonhard Frisch und seine Beziehungen zu Rußland.” In Die deutsch-russische Begegnung und Leonhard Euler. Beiträge zu den Beziehungen zwischen der deutschen und russischen Wissenschaft und Kultur im 18. Jahrhundert. Herausgegeben von Eduard Winter, 112–24. Berlin: Akademie-Verlag.

Bödiker, Johann. 1709. Neu-vermehrte Grund-Sätze der Deutschen Sprachen Im Reden und Schreiben. Samt einem ausführlichen Bericht vom rechten Gebrauch der Vorwörter. Berlin: Meyer und Zimmermann.

Böhm, Manuela. 2010. Sprachenwechsel. Akkulturation und Mehrsprachigkeit der Brandenburger Hugenotten vom 17. bis 19. Jahrhundert. Berlin/New York: De Gruyter.

Briand, Isaac. 1713. Etat présent De L’ACADEMIE PRIVILÉGIÉE DU ROY Nouvellement établie à Berlin […] Par Mr. BRIAND […] / Nachricht Von dem jetzigen Zustand Der Königl. Privilegirten ACADEMIE, Welche Zu Berlin […] Durch Mr. BRIAND […] Unlängst eingerichtet worden […]. [Berlin]. [Digitalisat der Biblioteka narodowa Warschau: https://polona.pl].

Büchner, Andreas Elias. 1756. Academiae Caesareae Leopoldino-Carolinae Naturae Curiosorum historia. Hala Magdeburgica: Academiae sumptibus emissa.

Budziak, Renata. 2010. Deutsch als Fremdsprache in Polen. Sprachlehrbücher aus dem 16. bis 18. Jahrhundert. Wiesbaden: Harrassowitz.

Caravolas, Jean Antoine. 2000. “Johann Theodor Jablonski (1654–1731) et la Parfaite grammaire royale de Des Pepliers.” In Grammaire et enseignement du français, 1500–1700. Édité par Jan de Clercq, Nico Lioce, Pierre Swiggers, 463–82. Leuven, Paris: Peeters.

Catalogue général des livres imprimés de la Bibliothèque Nationale. Auteurs. 1927. Tome XXVI. Chaimis – Charoy. Paris: Imprimerie Nationale.

Charmyntes. 1713. Die Deutsche GRAMMATICA, Aus Unterschiedenen Autoribus zusammen gebracht Und Der in Deutschland Studirenden Rußischen Nation zum besten In einem Compendio herausgegeben von Charmyntes. [Ohne Orts- und Verlagsangabe].

Diedrichs, Eva Pauline. 1983. Johann Bödikers Grund-Sätze der deutschen Sprache mit den Bearbeitungen von Johann Leonhard Frisch und Johann Jakob Wippel. Heidelberg: Winter.

Eichler, Ernst. 1993. Slawistik in Deutschland von den Anfängen bis 1945. Herausgegeben von Ernst Eichler [u. a.]. Bautzen: Domowina-Verlag.

Erbe, Helmut. 1937. Die Hugenotten in Deutschland. Essen: Essener Verlagsanstalt.

Fischer, Leopold Hermann. 1896/1976. Johann Leonhard Frisch. Briefwechsel mit Gottfried Wilhelm Leibniz. Mit Einleitung und Anmerkungen herausgegeben von Leopold Hermann Fischer. Berlin 1896. Nachdruck Hildesheim: Georg Olms Verlag.

Friedlaender, Ernst. 1902. Berliner geschriebene Zeitungen aus den Jahren 1713–1717 und 1735. Ein Beitrag zur Preußischen Geschichte unter König Friedrich Wilhelm I. Berlin: Mittler und Sohn.

Friedlaender, Gottlieb. 1854. Die K. Allgemeine Kriegsschule und das höhere Militär-Bildungswesen. Berlin: Mittler und Sohn.

Glück, Helmut. 2002. “Wie haben die Hugenotten Deutsch gelernt?” Zeitschrift Deutsch als Fremdsprache 39: 172–81.

Glück, Helmut. 2013. Die Fremdsprache Deutsch im Zeitalter der Aufklärung, der Klassik und der Romantik. Grundzüge der deutschen Sprachgeschichte in Europa. Wiesbaden: Harrassowitz.

Glück, Helmut und Yvonne Pörzgen. 2009. Deutschlernen in Russland und in den baltischen Ländern vom 17. Jahrhundert bis 1918. Eine teilkommentierte Bibliographie. Wiesbaden: Harrassowitz.

Glück, Helmut und Konrad Schröder. 2007. Deutschlernen in den polnischen Ländern vom 15. Jahrhundert bis 1918. Eine teilkommentierte Bibliographie. Bearbeitet von Yvonne Pörzgen und Marcelina Tkocz. Wiesbaden: Harrassowitz.

Kareva, Natalia V. und Evgeny G. Pivovarov. 2021. “Die deutsche Grammatica … von Charmyntes (Berlin 1713): Creation, Author and Readers.” Slavistica Vilnensis. 2021, 66 (1): 42–55. DOI: https://doi.org/10.15388/SlavViln.2021.66(1).59.

Koch, Kristine. 2002. Deutsch als Fremdsprache im Russland des 18. Jahrhunderts. Ein Beitrag zur Geschichte des Fremdsprachenlernens in Europa und zu den deutsch-russischen Beziehungen. Berlin/ New York: De Gruyter.

Köhne, Bernhard von. 1882. Berlin, Moskau, St. Petersburg. 1649–1763. Ein Beitrag zur Geschichte der freundschaftlichen Beziehungen zwischen Brandenburg-Preußen und Rußland. Berlin: Verein für die Geschichte Berlins.

Ledebur, Karl von. 1878. König Friedrich I. von Preußen. Beiträge zur Geschichte seines Hofes, sowie der Wissenschaften, Künste und Staatsverwaltung seiner Zeit. Erster Band. Leipzig: Schulz.

Muret, Eduard. 1885. Geschichte der Französischen Kolonie in Brandenburg-Preußen unter besonderer Berücksichtigung der Berliner Gemeinde. Berlin: Druck von W. Büxenstein.

Pepliers, Jean Robert des. 1693. Nouvelle Grammaire Royale Françoise et Allemande augmentée avec des regles pour faciliter à l’exercice de la langue françoise […]. [Berlin].

Pepliers, Jean Robert des. 1756: Nouvelle et parfaite grammaire royale françoise et allemande. Neue und vollständige Königliche Französische Grammatik […]. Bisher unter dem Namen des Herrn Pepliers, vielmals herausgegeben, gegenwärtig aber durchgehends aus des berühmten Französischen Jesuiten, H. Buffier und anderer Gelehrten Anmerkungen auf das fleißigste verbessert […]. Leipzig: Weidmann.

Reichard, Elias Caspar. 1744/1978. Versuch einer Historie der deutschen Sprachkunst. Hamburg 1744. Nachdruck 1978: Hildesheim: Olms.

Sabrow, Martin. 2002. Herr und Hanswurst. Das tragische Schicksal des Hofgelehrten Jacob Paul von Gundling. Stuttgart/München: Deutsche Verlags-Anstalt.

Schneider, Wolfgang. 1980. Berlin. Eine Kulturgeschichte in Bildern und Dokumenten. Bildauswahl und-zusammenstellung von Wolfgang Gottschalk. Leipzig/Weimar: Gustav Kiepenheuer Verlag.

Schochow, Werner. 2003. Bücherschicksale. Die Verlagerungsgeschichte der Preußischen Staatsbibliothek. Auslagerung – Zerstörung – Entfremdung – Rückführung. Dargestellt aus den Quellen. Mit einem Geleitwort von Werner Knopp. Berlin/New York: De Gruyter.

Schröder, Konrad. 1989. Biographisches und bibliographisches Lexikon der Fremdsprachenlehrer des deutschsprachigen Raumes, Spätmittelalter bis 1800. Band 2: Buchstaben D bis H. Erste Nachträge zum Quellenverzeichnis. Augsburg: Universität Augsburg.

Schröder, Konrad. 1996. Biographisches und bibliographisches Lexikon der Fremdsprachenlehrer des deutschsprachigen Raumes, Spätmittelalter bis 1800. Band 5: Nachträge und Ergänzungen. Buchstaben A bis K. Augsburg: Universität Augsburg.

[Schwanwitz, Martin]. 1730. Die Teutsche Grammatica Aus unterschiedenen Auctoribus zusammen getragen und Der Russischen Jugend zum Besten heraus gegeben von dem Informatore der Teutschen Sprache bey dem St. Petersburgischen Gymnasio. Gedruckt in der Academischen Buchdruckerey.

Stieler, Kaspar. 1691/1968. Der Teutschen Sprache Stammbaum und Fortwachs oder Teutscher Sprachschatz. III. Grammatik und Register. Nürnberg 1691. Nachdruck Hildesheim: Olms.

Wippel, Johann Jacob. 1746/1977. Johann Bödikers Grund-Säze Der Teutschen Sprache. Mit Dessen eigenen und Johann Leonhard Frischens vollständigen Anmerkungen. Durch neue Zusäze vermehret durch Johann Jacob Wippel. Berlin 1746. Nachdruck Leipzig: Zentralantiquariat.

Internetquellen

https://da.wikipedia.org/wiki/Briand_de_Crevecoeur (letzter Zugriff: 18.2.2022)

https://search.rsl.ru/ru/search#9=Charmyntes%2C (letzter Zugriff: 18.2.2022)

https://catalogue.bnf.fr/ark:/12148/cb302244006 (letzter Zugriff: 18.2.2022)

1 Im Mai 2022 ist mir überraschend aus Zürich der Text des im Jahr zuvor in Wilna erschienenen Artikels «Die deutsche Grammatica … von Charmyntes (Berlin 1713): Creation, Author and Readers» von N.V. Kareva und E.G. Pivovarov gerade zu der Zeit geschickt worden, als ich selbst nach zwei Jahrzehnten wieder einmal mit verschiedenen bei diesem Druck noch offenen Fragen beschäftigt war. Da die freundliche Sendung davon zeugte, daß man in Zürich wie in Pavia bereits einiges über die ungelösten Probleme des Charmyntes-Lehrbuchs zur Kenntnis genommen hatte, lag es nahe, der mit diesem Thema wohlvertrauten Jubilarin mit den ersten Resultaten meiner eigenen Recherchen gratulierend Dank zu sagen. Aktuelle bibliographische Hinweise verdanke ich im slavistisch verödeten Bonn zudem Frau Prof. Dr. Irina Podtergera (Heidelberg). Wegen meines etwas anderen Beweisziels kann ich auch auf die zuletzt erschienene Publikation der Petersburger Autoren (Карева и Пивоваров 2022) nur an wenigen Stellen eingehen.

2 Ich danke der Rostocker Bibliothek bei dieser Gelegenheit noch einmal dafür, dass sie mir den Text seinerzeit zur Verfügung gestellt hat; das Exemplar ist jetzt auch elektronisch zugänglich.

3 Карева и Пивоваров (2020, 487) berichten, dass sie das Akademie-Exemplar wieder einsehen konnten.

4 Mit dieser Ya-Signatur muss sich der Band in einer der 300 Bücherkisten befunden haben, die im Oktober 1942 sicherheitshalber aus Berlin weggebracht und in Schloss Gauernitz unweit von Meißen eingelagert worden sind. Wie die Bibliothek erst im Mai 1946 erfahren hat, sind alle diese Kisten Anfang August 1945 (also nach Kriegsende und von Kriegshandlungen ganz unversehrt) auf Veranlassung der russischen Kommandantur in Meißen mit unbekanntem Ziel abtransportiert worden. Dass das Ziel die UdSSR gewesen war, darf man wohl deshalb annehmen, weil 1957/58 «auf Beschluß der Regierung der UdSSR die Rückgabe einer von der Roten Armee sichergestellten größeren Anzahl von Handschriften und Nachlässen» aus dem Gauernitz-Bestand erfolgt ist, vgl. Schochow (2003, 86–90 [Kursive im Original] und die Signaturenliste S. 300). Deshalb besteht durchaus die Möglichkeit und Hoffnung, dass das Berliner Exemplar damals in eine der sowjetischen Bibliotheken gelangt ist und dort auch noch wiedergefunden werden kann — wenn sich an Schochows nüchternem Fazit im letzten Satz seiner eingehenden Untersuchung der Geschichte dieser Verlagerung: «Über die Sowjetunion/Russland sind mangels zureichender Information keine verläßlichen Angaben zu machen.» (2003, 328, vgl. S. 245) einmal etwas ändern sollte.

5 Auf dieses Exemplar hat mich freundlicherweise Herr Prof. Dr. Norbert Conrads in seinem Brief vom 6.4.2005 hingewiesen. Erwähnt wird es jetzt auch bei Kareva und Pivovarov (2021, 43 Anm.1) bzw. Карева и Пивоваров (2022, 327).

6 Mein italienischer Kollege Prof. Dr. Giorgio Ziffer (Udine) hat sich bei einem Besuch der Nationalbibliothek im November 2021 auf meine Bitte hin auch den Band mit dieser Signatur vorlegen lassen (https://catalogue.bnf.fr./ark:/12148/cb302244006). Ihm verdanke ich die Mitteilung, dass in Paris unter der genannten Signatur ein vollständiges und makellos erhaltenes Exemplar des Berliner Drucks von 1713 vorliegt, das ursprünglich die Signatur «X 1489c» getragen hat und dann mit einem Exemplar des gleichformatigen Drucks von Johann Bödiker: «Grundsätze der Deutschen Sprachen Im Reden und Schreiben» in der Ausgabe von 1709 so perfekt und unauffällig zusammengebunden worden ist, dass man bei der Katalogisierung des Konvoluts unter dem Charmyntes-Titel zwar dessen Vorspann von IV S. berücksichtigt, nicht aber dessen 120 S. oder das Titelblatt sowie den Vorspann von [20 Bl.] bei Bödiker anführt, sondern sofort die 581 (bzw. 582) S. des letzteren und danach dessen abschließende [9 Bl.] verzeichnet hat. Wohl wegen dieses Versehens ist Bödiker 1709 auch im Katalog der Nationalbibliothek überhaupt nicht zu finden.

7 <https://search.rskl.ru/search#9=Charmyntes%2C> 1713. Kareva, Pivovarov (2020, 492) lehnen diese Zuweisung an Junker zu Recht ab.

8 Aus Russifizierungsversuchen in den Beilagen des Exemplars der Russischen Nationalbibliothek meinen Карева и Пивоваров (2020, 484) ohne weiteres schließen zu dürfen, dass die Charmyntes-Grammatik in einigen Lehranstalten des Russischen Reichs als Deutsch-Lehrbuch verwendet worden ist, obwohl solche Notizen auch nur für einen Privatunterricht angefertigt worden sein können. Ihre Behandlung einiger dieser russischen Wiedergaben (2019b) ist mir nicht zugänglich, vgl. auch die danach vorsichtigere Äußerung zum Gebrauch (2022, 328 Anm. 18).

9 Koch (2002, 397) löst das unter dem Vorwort zu lesende C. S. in ihrem Literaturverzeichnis als Charmyntes, S., also wie Name und Vorname, auf, obwohl Charmyntes schon allein als Gelehrten-Pseudonym verwendet worden sein kann, vgl. die umfangreiche Liste solcher griechisch-lateinischer Pseudonyme in der Leopoldina des 18. Jh. im Anhang der Akademie-Geschichte A. E. Büchners von 1756.

10 Bei Карева и Пивоваров (2019a, 23) ist die besondere preußische Konnexion schon deshalb weniger erkennbar, weil sie den in Fraktur gesetzten Namen der Stadt Rastenburg als Kastenburg gelesen haben; ohne jeden Beleg vermuten sie (2022, 327), dass vielleicht jemand von den Schülern aus dem Königreich Polen stammte («кто-то из учащихся происходил из Королевства Польского»), zu dem etwa Rastenburg oder Guber damals jedoch gar nicht gehörten.

11 Für die Identifizierung von Trumnau mit Groß- oder Klein-Tromnau habe ich meinem Bonner Kollegen Prof. Dr. Udo Arnold zu danken.

12 Für seine die Grammatik auf S. 113–120 abschließende Liste der unregelmäßigen Verben verweist Charmyntes auf S. 112 zurück auf Bödikers «Grund-Säze», doch kann mit der Seitenangabe «p. m. 93» nicht der Druck von 1709 gemeint sein, weil dort diese Liste erst auf S. 112 zu finden ist.

13 Stieler beginnt seine ansehnliche Reihe der deutschen «Städte»-Neutra gerade mit das Erfurt und versieht im Anschluss daran die Klasse der «Flecken / Dörfer»-Neutra mit Ortsnamen aus der näheren oder weiteren Umgebung dieser seiner Geburtsstadt, nämlich Kranichfeld, Blankenha[i]n und Kerspleben. Unter Taberstett dürfte Daberstedt zu verstehen sein, heute ein Vorort von Erfurt (freundschaftlicher Hinweis von Herrn Prof. Dr. Detlef Kirsten, Kranichfeld/Großhansdorf).

14 Von Jean Robert des Pepliers scheinen Lebensdaten nicht bekannt zu sein. Die unter seinem Namen vor allem, aber nicht nur in Deutschland in zahlreichen Auflagen gedruckte «Grammaire royale française et allemande» ist eines der erfolgreichsten Lehrwerke des ausgehenden 17. und des 18. Jh. gewesen, vgl. die Übersicht bei Schröder (1989, 21f.) und Caravolas (2000). Auf dem Titelblatt des 1689 in Berlin erschienenen Drucks wird gesagt, er sei «nach dem Parisischen Exemplar» hergestellt worden (das wir offenbar gleichfalls nicht kennen), doch hat man von diesem Druck auch behauptet, es handele sich dabei um die plagiatorische Ausbeutung eines vier Jahre zuvor publizierten Nürnberger Lehrbuchs von Pierre Canel (Glück 2013, 373).

15 Ich verwende für den Nachweis einen Druck vor 1713, der in elektronischer Fassung in der BSB München zur Verfügung steht: Pepliers 1693/1–2. Damit wird nicht behauptet, dass es gerade dieser Druck gewesen ist, der für die Ausarbeitung der Charmyntes-Grammatik herangezogen worden ist.

16 Vgl. z. B. die Syntaxis Nominum in Pepliers (1756, 124–25). Карева и Пивоваров (2022, 327) erklären diese Reihe von Regenten in der Charmyntes-Grammatik nicht aus dem Regelwerk der Pepliers-Grammatik, sondern vermuten hier (und in anderen Satzbeispielen der Syntax) ganz abwegig Hinweise für potentielle Adressaten, also in diesem Fall interessierte Sprachschüler, die sich auf den diplomatischen Dienst vorbereiten wollten. Sowohl die eigentliche Ritterakademie als auch die auf sie folgende Briand-Akademie waren «Kriegsschulen», dienten also schon in ihrem Lehrplan erkennbar vor allem der Ausbildung möglichst tüchtiger Offiziere, vgl. Briand 1713 und G. Friedlaender 1854!

17 Das Auftauchen des Namens Lucifer in der Reihe der Engel, das von Kareva und Pivovarov (2020, 489) als «häretisch» bewertet worden ist, erklärt sich durch die Übernahme aus dieser westeuropäischen Quelle; dass Schwanwitz den Namen in seiner Liste ausgelassen hat, dürfte weniger an religiösen Bedenken liegen als daran, dass die lateinische Namensform für seine russischen Schüler befremdlich war, vgl. aber Словарь русского языка XVIII века (12 [2001], 25) mit fünf Belegen dieses Namens seit 1721 und dem ausdrücklichen Hinweis, dass die Vorstellung des Teufels als eines «gefallenen Engels» eine christliche sei.

18 Vgl. z. B. Eichler (1993, 124–25) oder Schröder (1989, 117–21; 1996, 350f.).

19 Ledebur gibt leider nicht an, aus welchen Quellen diese Angaben stammen. Einen mitteilenswerten Abriss zu Leben und Werk Isaac Briands (Paris 1664 — Kopenhagen 1747) habe ich bisher nicht gefunden; in den Professorenlisten der dreibändigen «Ausführlichen Historie der Königsbergischen Universität» von D. H. Arnoldt (1746–1756) wird er nicht genannt. Die Lebensdaten entnehme ich dem Stammbaum seiner Familie, den die dänische Wikipedia anbietet <https://da.wikipedia.org/wiki/Briand_de_Crevecoeur>. Schröder (1996), der diese Daten offenbar nicht gekannt hat, beschreibt die drei heute noch bekannten Wirkungsorte unter drei verschiedenen Namen, nämlich Königsberg 1699–1701 unter Briandt, Isaac (S. 111), Berlin 1705–1713 unter Briand (S. 110–11) und Kopenhagen 1735–1748 [!] unter Crevecœur, Isaac Briand de (S. 183). Eine Grammatik des Französischen oder Deutschen scheint es unter den in Bibliothekskatalogen registrierten Werken Briands nicht zu geben.

20 Vgl. zum Erwerb von Deutschkenntnissen unter Hugenotten Glück (2002) und danach Böhm (2010).

21 Herrn Stephan Utpatel danke ich für seine Zusammenstellung der eventuell in Frage kommenden Unterlagen vom 19.5.2022.

22 In einer Fußnote verweist der Herausgeber E. Friedlaender hier auf die Abhandlung seines Vaters Gottlieb Friedlaender «Die K. Allgemeine Kriegsschule und das höhere Militär-Bildungswesen» (Berlin 1854) und auf den Aktenbestand im Geh. Staats-Archiv Rep. 78 III. B. 21. E 5, der sich nach Auskunft von Herrn Utpatel (9.8.2022) jetzt im Brandenburgischen Landeshauptarchiv Potsdam befindet. Von dort hat Herr Dr. Falko Neininger mir am 17.8.2022 mitgeteilt, dass bis auf Briands Dankschreiben für die Privilegierung (2.9.1712) keine weiteren Quellen zu ihm ermittelt werden konnten.

23 Diese schon von G. Friedlaender (1854, 27 Fußnote) herangezogene Publikation «Nachricht von dem jetzigen Zustand der k. privilegirten Academie, welche zu Berlin vor dem Frankfurter Thore durch Mr. Briand als derselben Rector und Gouverneur unlängst angerichtet worden. Für das Sommersemester 1713. Französisch und Deutsch. 4.» wird hier als «Briand 1713» nach dem Digitalisat der Warschauer Biblioteka narodowa zitiert, auf dessen Verfügbarkeit mich freundlicherweise Frau Dr. Gudrun Wirtz (BSB München) hingewiesen hat.

24 Mit Šeremet’ev (geschrieben Czermetoff) wird bei G. Friedlaender (1854, 27; nach Briand 1713, 4 deutlicher Czeremetoff) ein weiterer Name von Zöglingen aus dem Kreis der angesehenen Familien der «Птенцы гнезда Петрова» (Павленко 1994, 11–106) angeführt.

25 Kareva und Pivovarov (2021, 51) vermuten also ganz unnötigerweise, daß Charmyntes seinen wahren Namen deshalb verschwiegen habe, weil er die sich anbahnende Verbesserung der preußisch-russischen Beziehungen nicht stören wollte.

26 Während in der Beschreibung der Ritterakademie bei Ledebur Sprachmeister nur für das Französische und Italienische genannt werden, ist in der «Nachricht vom jetzigen Zustand» auch von zwei Professoren für das Lateinische und Deutsche und bei Interesse Unterricht im Spanischen die Rede. Als Ziel dieses Deutsch-Unterrichts nennt man immerhin «[d]en rechten Gebrauch und die anständigste Schreib-Art der Teutschen Sprache», im Französischen ist es dagegen, «insonderheit einen guten Brief zu schreiben» (Briand 1713, 1v und 2). Im übrigen hat schon eine 1684 von einem Hofmaler Laborie begründete und schnell gescheiterte «Französische Akademie» in Berlin u. a. «die teutsche Sprache für die Fremden» und «teutsche Schreibkunst» anbieten wollen, vgl. zu ihr und ihrem «prächtigen Programm» G. Friedlaender (1854, 17) und Erbe (1937, 111); bei Schneider (1980, 146) wird dieses der Kriegskunst des Adels dienende Angebot auf deutsch zitiert und aus Versehen dem 1689 eingerichteten Gymnasium («Collège François») für die hugenottischen Kinder zugeschrieben (zu dessen Unterrichtsplan vgl. Muret [1885, 156] und jetzt Böhm [2010, 136 und 441]).

27 Wenn Briand sich tatsächlich, wie in Berlin vermutet, nach Russland begeben hat, wären für einen solchen Aufenthalt konkrete Belegnachweise aus einer dort vielleicht erhaltenen Überlieferung sehr erwünscht, da in der heute bekannten Abfolge seiner Lebensdaten zwischen 1714 und 1735 eine Lücke klafft, vgl. oben Fußnote 19. Auch über das Leben Briands vor seiner Berufung nach Königsberg scheint bisher nichts bekannt zu sein.

28 Glück (2013, 210) nennt als «das erste auf Deutsch verfasste und in Deutschland erschienene [Deutsch]-Lehrbuch, das im Titel den Anspruch anmeldete, <auch für Ausländer> geeignet zu sein», erst die 1802 publizierte Sprachlehre von Fr. E. Rambach.

Helmut Keipert, University of Bonn, Germany, h.keipert@uni-bonn.de

Referee List (DOI 10.36253/fup_referee_list)

FUP Best Practice in Scholarly Publishing (DOI 10.36253/fup_best_practice)

Helmut Keipert, Die erste für Russen gedruckte Deutsch-Grammatik (1713) und deren geographische Nomina propria aus Preußen, © Author(s), CC BY 4.0, DOI 10.36253/979-12-215-0585-6.10, in Swetlana Mengel, Laura Rossi (edited by), Language and Education in Petrine Russia. Essays in Honour of Maria Cristina Bragone, pp. -102, 2024, published by Firenze University Press, ISBN 979-12-215-0585-6, DOI 10.36253/979-12-215-0585-6

Ученики Иоанникия и Софрония Лихудов конца XVII–начала XVIII века и развитие книгопечатного дела в России в 1691–1740 годах

Джамиля Рамазанова

Abstract: The Disciples of Ioannikiy and Sofroniy Likhudov and the Development of Book Printing in Russia, 1691-1740. The article is devoted to the social portrait of several generations of students of Ioannikios and Sophronios Likhudes at the Slavo-Graeco-Latin Academy and the Moscow Greek School, who worked at the Moscow Printing House (Pechatnyj Dvor). The study of the biographies of the Likhudes brothers’ students made it possible to identify certain patterns in the development of their careers: during their studies, some of the students were enrolled in the staff of the Printing House (later the Synodal Printing House), where they held the positions of readers, book scribes, and typesetters. Then, after completing the studies, the most capable of them were given greater responsibility, and they moved to the positions of editors (spravschsiki). The article concludes that behind the biographies and works of several generations of students it is possible to see a single socio-cultural phenomenon that largely determined the development of book culture in the country in the Petrine epoch.

Keywords: Slavo-Greco-Latin Academy, Sophronios and Ioannikios Likhudes (Leichoudes), Fedor Polikarpov, Nikolay Semenov, Moscow Printing House, book printing.

Славяно-греко-латинская Академия (далее СГЛА), организованная в 1685 году в Москве под руководством греческих дидаскалов братьев Иоанникия и Софрония Лихудов, уже в конце XVII ‒ начале XVIII века стала в Русском государстве значимым образовательным центром1. Здесь впервые в истории страны сформировалась плеяда просвещенных людей, в чьих образовании и опыте сочетались традиционная культура православных книжников с познаниями в гуманитарных науках своего времени и классических языках. Результаты разысканий сведений о количественном составе учащихся СГЛА за неполное десятилетие, когда там преподавали братья Лихуды, позволяют оценить совокупную численность непосредственных учеников греческих дидаскалов почти в 150 человек (Рамазанова 2008а, 353–64), что само по себе можно охарактеризовать как небывалое прежде для России социокультурное явление. Разумеется, не все из учеников Лихудов в последующем проявили себя на том или ином поприще как знающие и образованные люди, не всем удалось оставить заметный след в культуре. Тем не менее масштаб слушателей, охваченных уроками греческих просветителей, заставляет задаться вопросом о том, где в дальнейшем такие лица могли найти себе применение и каким образом их знания и умения использовали власти.

Настоящая статья — далеко не первая работа, где представлена попытка проследить судьбы учеников Лихудов в связи со значением СГЛА для культурного ландшафта России начала XVIII века, прояснить значение трудов тех или иных учеников для интеллектуальной жизни в эпоху Петра I2. Здесь мы рассмотрим одну область деятельности, где оказались востребованы знания и умения воспитанников Иоанникия и Софрония — это книгопечатное дело. Ранее я уже касалась этой темы (Рамазанова 2012), однако тогда были рассмотрены судьбы только трех лиц, учившихся у Лихудов в СГЛА в конце XVII века, а биографии учеников других школ, где Иоанникий и Софроний преподавали позже в XVIII веке, в той статье не обсуждались. Между тем дальнейшие исследования показали, что было бы целесообразно также проследить судьбы учеников Лихудов нескольких поколений, и при этом постараться увидеть в их деятельности интеллектуальную преемственность. Такой исследовательский подход напрашивается потому, что схожее образование, полученное у греческих дидаскалов, должно было сформировать у воспитанников общую систему культурных ценностей, включая отношение к труду книжника.

Мы не задавались целью проследить судьбы всех воспитанников Лихудов, в разное время трудившихся на издательском поприще. Наша цель состояла в другом. Во-первых, на основе архивных разысканий мы постарались реконструировать основные факты биографий ряда учеников Лихудов, связанные с их работой в типографских центрах России. Это касалось как лиц, имена которых хорошо известны в историографии, так и тех, чьи судьбы мало изучены. Во-вторых, за биографиями как творческих людей, так и рядовых исполнителей нужно было увидеть результаты совокупной деятельности, которая определяла особенности функционирования «фабрики» книгоиздательской культуры в России первой половины XVIII века.

Историография XIX века, посвященная СГЛА и деятельности Лихудов, в основном ограничивалась лишь несколькими именами учеников, известными историкам того времени, причем некоторые из лиц были отнесены к этому кругу ошибочно. Так, например, С.К. Смирнов считал выпускником СГЛА Кариона Истомина и полагал, что учеником Лихудов был монах Феолог (Смирнов 1855, 75), известный как справщик Московской типографии и корреспондент митрополита Димитрия Ростовского3; того же мнения о Феологе уверенно придерживался и М. Н. Сменцовский (Сменцовский 1899, 352, 356). Однако оба эти утверждения об учебе Кариона Истомина и Феолога у Лихудов не подтверждаются известными источниками4.

Вместе с тем с достоверностью установлено, что для некоторых из лучших учеников Лихудов, таких как Петр Постников-старший и Моисей Арсеньев5, местом службы после завершения образования стал Посольский приказ. Несомненно, что СГЛА, ставшая за неполные десять лет, как мы можем оценить теперь, важным центром книгописания и переводов с греческого языка6, в отдельных случаях могла быть местом подготовки кадров для будущих переводчиков русского дипломатического ведомства. Однако отбор властями таких лиц из СГЛА в Посольский приказ отнюдь не носил массового характера, и в обоих упомянутых выше примерах для определения на службу Петра Постникова-старшего и Моисея Арсеньева решающим фактором, по-видимому, было хорошее знание ими не только греческого и латинского языков, но и итальянского.

С другой стороны, еще в отмеченных работах историков XIX века упоминались ученики Лихудов, биографии которых оказались связаны с Московским Печатным двором — интеллектуальным центром, не менее значимым для русской культуры, чем Посольский приказ. Система управления Печатным двором, условия труда его работников и в целом его роль как книгоиздательского предприятия и успешной мануфактуры, приносившей доход казне, исследована довольно обстоятельно (Дадыкин 2007, 129–70). Также проанализированы сведения о персональном составе и круге занятий лиц, занимавших на Печатном дворе в 1654–91 годах сравнительно высокие должности справщиков (Сиромаха 1999). Тем не менее роль Московского Печатного двора в качестве учреждения, ставшего местом работы и службы многих выпускников СГЛА в годы, когда там преподавали Лихуды, пока, на наш взгляд, изучена далеко недостаточно. Стоит отметить, что деятельность работников Печатного двора, а также преподавателей и учащихся СГЛА до конца XVII века финансировалась из одного центрального государственного ведомства — Приказа книгопечатного дела (за исключением первого года существования СГЛА, когда Лихуды и несколько их первых учеников получали жалованье из Патриаршего казенного приказа, Рамазанова 2020, 2; Дадыкин 2007, 136). В этом смысле источник финансирования их деятельности показывает, что в глазах властных администраторов второй половины XVII века столичные образовательное и издательское учреждения были тесно связаны.

Заметим, что об аналогичной связи во многом свидетельствуют факты, относящиеся к предшественнице СГЛА — Греко-славянской школе, действовавшей на Московском Печатном дворе под руководством иеромонаха Тимофея (Буланин 2004b) в 1681–87/88 годах Детально исследовавший историю этой школы Б. Л. Фонкич называет ее «Типографской» (Фонкич 2009, 101–73)7, отмечая, что по первоначальным планам властей она «должна была готовить справщиков Печатного двора, которые могли бы издавать прежде всего сочинения греческих писателей на языке подлинника и в переводах» (Фонкич 2009, 146). При этом Типографская школа являлась средним учебным заведением, созданным по образцу греческих училищ, существовавших во владениях Османской империи и Венецианской республики (Фонкич 2009, 166–67). Большинство воспитанников Тимофея, окончивших программу обучения в этой школе, начиная с июля 1685 года постепенно перешли сначала в Богоявленскую, а затем в Заиконоспасскую школу братьев Лихудов, став слушателями их уроков уже в учебном заведении высшего типа (Фонкич 2009, 145–46).

Поэтому можно было бы думать, что в отношении целенаправленной подготовки кадров квалифицированных служащих Печатного двора СГЛА под руководством Лихудов изначально оказалась естественной преемницей Типографской школы. Однако в действительности ситуация не была столь однозначной: среди учеников Типографской школы, сведения о которых были выявлены Б. Л. Фонкичем, нам не удалось обнаружить лиц, которые были бы приняты на службу на Печатный двор, минуя обучение у Лихудов.

Ученики Иоанникия и Софрония Лихудов уже начиная с первого набора слушателей СГЛА 1685 года были привлечены властями в качестве работников Печатного двора: первым, кого туда приняли на службу в июле 1690 года, стал Федор Поликарпов, затем на Печатный двор поступил Николай Семенов Головин; в 1692 году — Федот Агеев, затем Федор Герасимов, Карп Федоров и другие. Во время преподавания Лихудов в СГЛА их ученики устраивались на Печатный двор почти ежегодно. В целом изучение документов Приказа книгопечатного дела показывает, что Московский Печатный двор стал местом, где с начала 1690-х годов нашли применение своим способностям и знаниям многие слушатели уроков Иоанникия и Софрония Лихудов.

Приведем ниже биографические сведения об учениках братьев Лихудов, которые в разное время были сотрудниками Московского Печатного двора, обращая внимание на время их учебы в сопоставлении с данными об их служебной деятельности.

Федор Поликарпов, один из наиболее выдающихся учеников Лихудов, заслуживших известность в историографии8, поступил на Московский Печатный двор в 1690 году: впервые в июле этого года он упоминается в качестве книгописца Печатного двора (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 67. Л. 84), с сентября в документах на получение жалованья ему был положен оклад «четыре рубли» (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 92. Л. 6 об.) и поденного корма «…на один день по два алтына на день» (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 92. Л. 48). В этой должности он находился до 1694 года, когда после отстранения Лихудов от преподавания в СГЛА Поликарпову и его соученику Николаю Семенову было указано продолжить дело учителей. Об этом, в частности, сохранилось свидетельство самого Федора Поликарпова, сообщавшего в Историческом известии о Московской Академии, составленном в 1726 году, т.е. спустя три десятилетия после событий, следующее: «по отрешении же оных учителей от любезнаго им училища, повелено в тех школах учити ученикам их, перваго класса, Николаю Семенову, да Федору Поликарпову, на едином токмо Еллиногреческом диалекте, в котором служении пребыли они токмо двое, подающе Граматику, Пиитику и Риторику, 5 лет и 6 месяцов, из их же учеников мнози были и в переводчиках» (ДРВ 1791, 301). Действительно, назначение Поликарпова и Семенова на место Иоанникия и Софрония Лихудов состоялось 2 сентября 1694 года по указанию патриарха Адриана: «книгописцу Федору Поликарпову [...] ныне быть в школьных полатах, что за иконным рядом и учить учиников» (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д.67. Л. 99 об.). Жалованье новым преподавателям власти положили по 50 рублей в год. Хотя это было втрое меньше размера прежнего жалованья Лихудам, однако по сравнению с ежегодным жалованьем справщиков (наиболее ответственной категорией работников Печатного двора) отличалось только на 10 рублей.

Спустя четыре года власти изменили решение об использовании знаний и умений первых учеников Лихудов, и в течение 1698 года Федор Поликарпов и Николай Семенов были переведены обратно на Печатный двор, теперь уже на должности справщиков. Поликарпову было предписано находиться «у книжного правления в справщиках» 26 марта вместо иеромонаха Тимофея (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 67. Л. 110об.). Поначалу ему было назначено жалованье в прежнем размере 50 руб. в год, однако с 8 сентября следующего 1699 года на основании челобитной Поликарпова, одобренной «начальным человеком» Печатного двора Карионом Истоминым, размер ежегодных выплат Поликарпову вырос: ему было «велено давать на хлеб и на всякий припас» дополнительно «по двадцати рублев в год». При этом в приказном документе особо отмечалось, что жалованье в таком размере «другим справщиком не в пример и не в образец» (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 67. Л. 110 об.). Таким образом, с 1699 года Поликарпов стал получать 70 руб. годового жалованья9.

Спустя два года Федор Поликарпов, сменив Кариона Истомина, с 15 ноября 1701 года возглавил работы на Московском Печатном дворе в качестве «начального человека» (начальника типографии) уже с годовым жалованьем, более чем вдвое превысившим прежние выплаты, и составлявшим 160 руб. (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 67. Л. 119–119 об.). В этой должности обязанности и влияние Поликарпова существенно расширились, и именно с его деятельностью на Московском Печатном дворе связано появление многих изданий, абсолютно новых для книгопечатания в России конца XVII–начала XVIII века.

Исполняя административные обязанности по руководству Печатным двором, Федор Поликарпов оставался активным проводником тех идей и знаний, которые были обусловлены его образованием, полученным в СГЛА у Лихудов. Наиболее ярко это проявилось в его первых трудах, вышедших в начале XVIII века — треязычных учебных пособиях — Славяно-греко-латинском букваре (Москва, 1701, Гусева 2010, 297–99, № 1083; Ramazanova 2014) и Лексиконе Треязычном (Москва, 1704, Гусева 2010, 299–300, №1084; Рамазанова 2009). Новаторство этих трудов Федора Поликарпова состояло в том, что то были первые книги, изданные в Москве тремя шрифтами — латинским, греческим и кириллическим10.

Славяно-греко-латинский букварь стал первым печатным изданием, излагавшим основы не одного, а сразу трех языков. Для изложения основ латинского и греческого языков Поликарпов следует той же методике обучения, на которой были построены известные ему славянские буквари, изданные ранее в XVII веке. Структура букваря предполагает освоение учащимся чтения параллельно на трех языках. Первоначально для греческого и латинского приводится транскрипция славянскими буквами, затем по мере прохождения материала транскрипция опускается и дается только перевод славянских текстов на греческий и латинский языки (Ramazanova 2014).

В свою очередь Лексикон треязычный оказался первым печатным словарем в России в современном понимании этого вида издания. В нем собрано более 19 тысяч словарных статей (Петрунин 2010, 39). Полагаем, что, взявшись за составление этих пособий и воплотив их в печатных изданиях, Поликарпов руководствовался не только прекрасными знаниями греческого и латинского языков. Несомненно, ему помогало владение методикой обучение языкам, собственный опыт преподавания в СГЛА, а также многолетняя практика редакторской и переводческой деятельности еще со времени обучения у Лихудов.

В целом как глава Печатного двора Поликарпов непосредственно отвечал за выпуск всех книг, выходивших на протяжении почти 30 лет, когда он возглавлял это учреждение. Многие издания Поликарпов редактировал сам, например, первую русскую газету Ведомости, выпуск которой начался в 1703 года; участвовал в реформе гражданского шрифта и алфавита 1708–1709 годов, отстояв перед монархом сохранение букв «ξ» и «ψ» в новом алфавите (РГАДА. Ф. 381. № 423). В рамках настоящей статьи мы не ставим целью описать всю разнообразную деятельность Федора Поликарпова на этой должности. Несмотря на существующую обширную историографию эта тема все еще заслуживает отдельного обстоятельного исследования.

Николай Семенов был не менее способным учеником Лихудов, чем Федор Поликарпов, знатоком греческого и латинского языков. В последнее время его биографии, трудам и составу личной библиотеки посвящен ряд работ (Белоброва 1992; Вознесенская 2001; Рамазанова 2006)11. На протяжении нескольких лет учеба и служебная деятельность Семенова и Поликарпова протекали почти синхронно. Семенов был зачислен на Московский Печатный двор чтецом несколько позже Поликарпова — 22 сентября 1691 года, при этом он тоже оставался слушателем Академии (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 93. Л. 5 об.). В этой должности Николай Семенов пребывал до 1694 года12, когда вместе с Поликарповым был назначен учителем в СГЛА вместо отстраненных от преподавания братьев Лихудов (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 67. Л. 99 об.). Вне книжного дела Николай Семенов находился четыре года, и 11 декабря 1698 года, он, как отмечено выше, вслед за Федором Поликарповым был возвращен на службу на Московский Печатный двор, теперь уже на должность справщика, в которой сменил скончавшегося иеродиакона Феофана (РГАДА. Ф.1182. Оп.1. Д. 67. Л. 116; публикация документа: Поздеева, Дадыкин и Пушков 2007, 107). Вопреки отмеченному выше распоряжению руководства Приказа книгопечатного дела на челобитной Федора Поликарпова о том, что дополнительные выплаты в размере 20 рублей вдобавок к пятидесятирублевому жалованью были даны Поликарпову «другим справщиком не в пример и не в образец», Николай Семенов сразу по поступлении на должность справщика получил такую же прибавку, и его годовое жалованье составило 70 руб. В должности справщика он оставался до кончины, произошедшей около 1716–1717 годов (ОДДС 1901, Приложение № VII. Стб. 992–93).

За время работы в типографии в начале XVIII века. Николай Семенов участвовал в качестве редактора и корректора в повседневной работе над регулярно готовившимися к выходу изданиями кириллической, а затем и гражданской печати. Одним из таких примеров является труд Семенова над знаменитым сочинением Квинта Курция De rebus gestis Alexandri Magni, в рукописи перевода которого (РГАДА. Ф. 381. № 1220) сохранилась его правка. С латинского на русский язык труд Курция был переведен по повелению Петра I. Царь хотел увидеть русское издание жизнеописания античного полководца как можно скорее, поэтому глава Монастырского приказа боярин И. А. Мусин-Пушкин, находившийся в отъезде из Москвы осенью 1708 и весной 1709 года, в своих письмах Поликарпову не раз торопил главу Печатного двора: «Курциуша вели, не мешкав, исправлять и печатать. Сие дело есть угодно» (ПБПВ 1951, 938). Перевод впервые вышел в Москве в 1709 году под несколько тавтологичным названием Книга Квинта Курциа о делах содеяных Александра Великаго царя Македонскаго (Быкова и Гуревич 1955, 92, №23), и впоследствии был переиздан в 1711, 1717, 1722 и 1724 годах.

Помимо этого, Николай Семенов был вовлечен и в такое масштабное начинание, организованное в 1712 году по распоряжению Петра I, как исправление славянского перевода текста Священного писания для растянувшейся на годы подготовки нового издания Библии (Гусева 2010, 554), вышедшего в свет спустя десятилетия уже при императрице Елизавете в Санкт-Петербурге (1751 год).

Федот Агеев, соученик Поликарпова и Семенова, также стал сотрудником Московского Печатного двора. Агеев был одним из первых учеников Иоанникия и Софрония Лихудов, он учился у греческих дидаскалов с 1685 по 1694 год в СГЛА (Рамазанова 2012, 123; Рамазанова 2019, 65), куда в 1685 году вместе с соучениками был переведен из Типографской школы иеромонаха Тимофея (Фонкич 2009, 156) сначала в Богоявленскую школу Лихудов, а потом — в Заиконоспасскую школу, в новопостроенное здание, куда переехала Академия. По указу патриарха от 15 ноября 1692 года Федот Агеев стал служащим Приказа Книгопечатного дела, и ему «было велено быть в писцах» вместо Ивана Иванова13, а «жалованье и поденной корм учинить ему тож, что было писцу Ивану Иванову» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 94. Л. 50 об.). Платить Агееву стали так же, как Поликарпову и Семенову: с 1 декабря 1692 года он должен был получать по два алтына на день, а в год «десять рублев 30 алтын 4 денги» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 94. Л. 50 об.). Согласно документам Приказа Книгопечатного дела, Федот Агеев числился в должности писца вплоть до 1697 года. Однако в июне 1697 года ему было рассчитано жалованье только по 22 число этого месяца в размере «рубль восмь алтын четыре денги». Прекращение выплат жалованья было связано с тем, что «он Федот не стал ходить книжному печатному делу и стал быть ослушен» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 102. Л. 46). Однако вскоре имя Федота Агеева встречается в документах Разрядного приказа уже в качестве ученика Итальянской школы братьев Лихудов. После 1697 года Агеев, судя по известным нам источникам, полностью прекратил службу на Московском Печатном дворе, и занимался переводческой и преподавательской деятельностью в других учреждениях14. Не позже 9 сентября 1702 года Федот Агеев, состоявший на то время переводчиком с латинского языка в «математических школах», подведомственных Оружейной палате, скончался (Федюкин 2020, 124, прим. 4; Серов et al. 2023, 175).

Немного сведений сохранилось об Иосифе Афанасьеве. Однако известно, что и он, еще учась в Академии, поступил на службу на Московский печатный двор. Первоначально Афанасьев учился в Типографской школе иеромонаха Тимофея (Фонкич 2009, 156), затем с 1 июля 1685 года в числе первых пяти учеников перешел в Богоявленскую школу Лихудов (Фонкич 2009, 145; Рамазанова 2008а, 359). В 1694 году указом патриарха от 12 сентября ему было велено «на печатном дворе в правиленной полате в книгописцах быть» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 67. Л. 100; Публикация: Поздеева, Дадыкин и Пушков 2007, 114). По-видимому, назначение Иосифа Афанасьева было связано с тем, что Федор Поликарпов уже не мог продолжать исполнение должности книгописца на Печатном дворе, так как с сентября 1694 года вместе с Николаем Семеновым стал одним из основных преподавателей Академии вместо своих отстраненных от должности учителей. Иосиф Афанасьев известен как переводчик с греческого языка богословско-полемических сочинений, оставшихся в рукописном виде, однако все осуществленные им переводы, по имеющимся сведениям, выполнялись в сотрудничестве с другими учениками Лихудов (Белоброва 1993а; Буланин 2004а, 727).

Вместе с Иосифом Афанасьевым на Московский Печатный двор был принят еще один ученик Лихудов первого набора — Федор Герасимов Полетаев (иногда упоминается в документах как Федор Гарасимов). Он тоже был переведен из Типографской школы в Академию и впервые упоминается среди учеников Богоявленской школы 1 июля 1685 года (РГАДА. Ф. 235. Оп. 2. Д. 118. Л. 241–241об.). В документах за 1692 год он значится в качестве ученика первого, то есть самого высшего, класса (в документах классы упоминаются также как «учения»: РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 94. Л. 55)15. Спустя два года указом патриарха от 12 сентября 1694 года Федор Герасимов, как и Иосиф Афанасьев, был направлен на Печатный двор служить в Правильной палате книгописцем (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 67. Л. 100). С 1 сентября 1695 года Федору Герасимову было установлено жалованье «против ево брати по окладу по четыре рубли на год и поденного корму по два алтына на день» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 98. Л. 5.). В этой же должности книгописца он упоминался и в документах до 1704 года16, а в октябре был переведен из книгописцев на должность чтеца в книгохранительную полату (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 67. Л. 128). Известен ряд переводов богословских сочинений, выполненных Федором Герасимовым с греческого языка, и оставшихся в рукописях (Буланина 1998, 257–58). Около 1709–10 годов Федор Герасимов был переведен из Москвы в Новгород в греко-славянские школы к митрополиту Иову, однако, по-видимому, был там задействован не как учитель, а прежде всего как переводчик (Вознесенская 2005, 210). Последнее известное упоминание о Федоре Герасимове в качестве переводчика Новгородской архиерейской школы, где приводится перечень находившихся в его пользовании книг, относится к 1716 году (ОДДС. 1868: Приложение № VIII. Стб. XCVI‒XCVIII; Салоников и Суториус 2022, 301).

Таким образом, факты служебных биографий пяти из семи первых учеников Иоанникия и Софрония Лихудов свидетельствуют, что они поступили на Московский Печатный двор, еще продолжая учебные занятия в СГЛА. При этом существенно, что воспитанники Лихудов изначально получили на Печатном дворе должности не рядовых наборщиков, а заняли важные позиции книгописцев и чтецов. В последней четверти XVII века на Печатном дворе численность книгописцев не превышала двух-трех человек, а чтецов — одного человека (Дадыкин 2007, 145). Двое лучших учеников греческих дидаскалов вскоре после начала службы получили повышение, став справщиками. Численность лиц, занимавших ключевые должности справщиков, с 1695 по 1720 год колебалась в пределах от трех до шести человек, а об особо ответственном характере этих должностей свидетельствует высокий уровень их жалованья (ОДДС 1901, Приложение № VII. Стб. 990–94)17.

Привлечение учеников СГЛА к службе на Московском Печатном дворе на разных должностях отнюдь не ограничивалось слушателями Академии первого набора. Приведем ниже биографические сведения о нескольких учениках Лихудов из СГЛА и Московской греческой школы, где преподавали дидаскалы и их преемники. Общим в судьбах этих людей стало не только полученное образование, но и тот факт, что их явно незаурядные знания и навыки нашли применение в главном книгоиздательском центре России конца XVII — начала XVIII века.

Карп Федоров упоминается в документах Приказа книгопечатного дела в качестве ученика СГЛА с 1686 года (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 86. Л. 52). В 1692–93 годах он числился среди учеников «второго учения» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 94, Л. 56). С 1695 года Карп Федоров значился среди книгописцев Московского Печатного двора и получал полугодовое жалованье в размере пяти рублей (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 98. Л. 5об.). С 1696 года Карпу Федорову установлен оклад по 2 алтына на день (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 102. Л. 5 об.). В этой должности Карп Федоров продолжал работать и в начале XVIII века, когда он упоминается в документах за 1704–1705 годы. Например, вместе с другими служащими Печатного двора Ларионом Васильевым, Федором Герасимовым и Алексеем Дмитриевым кроме обычной работы он выполнял также и дополнительные поручения, за что все они получали разовые выплаты. В частности, в 1704 году ими были сделаны списки переводов с греческого языка на славянский богословских сочинений Мелетия Сирига, Симеона Фессалоникийского и других18.

Ларион Васильев упоминается среди учеников средней школы уже в 1688–1689 годах (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 89. Л. 58, 64 об.). В 1690 году был учеником «4-го учения» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 92. Л. 55). В 1697 году значится в документах среди учеников «первого учения». В 1698 году Ларион Васильев был старостой «школьной палаты рускаго учения» и его жалованье было таким же, как и писцов Печатного двора — по два алтына на день (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 99. Л. 51). С 1703 года в документах приказа он упоминается в качестве книгописца (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 18. Л. 6 об., 52, 81об.), затем переведен на должность чтеца, в которой упоминается до 1711 года (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 50. Л. 5об.) В 1710 году Федор Поликарпов уменьшил его поденный корм в два раза в связи с «его к книжному чтению не хождение» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д 55. Л. 28).

Как и Карп Федоров, а также некоторые другие сотрудники Печатного двора, Ларион Васильев нередко привлекался к дополнительным трудам по переписке книг, которые предполагалось готовить к изданию. За эту работу соответственно выплачивалось разовое добавочное вознаграждение, однако с годами нагрузка, по-видимому, только возрастала. В связи с этим в 1708 году, уже будучи чтецом, Васильев по распоряжению главы Монастырского приказа И. А. Мусина-Пушкина за «излишнюю в руском и иноземском деле работу» получил «к прежнему поденному корму» прибавку в размере «две денги на день» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 67. Л. 147об.).

Стефан (Степан) Ермолаев впервые упоминается в документах19 23 декабря 1683 года, когда он уже числился учеником 3-й «статьи» (РГАДА. Ф. 235. Оп. 2. Д. 111. Л. 248) Типографской школы (Фонкич 2009, 157). Дальнейшая биография Ермолаева связана с обучением в СГЛА, куда, вероятно, он перешел в 1687 году в связи с открытием здания в Заиконоспасском монастыре. В первоначальной структуре деления на классы СГЛА Ермолаев сравнительно быстро преодолел два уровня, и с 1 марта 1688 года упоминался в документах в качестве ученика «верхней палаты» Академии (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 88. Л. 55 об.; Рамазанова 2008а, 353–64). Дальнейшее образование Стефана Ермолаева в изменившейся структуре деления СГЛА на пять классов растянулось на годы: в 1690 году Стефан Ермолаев числится учеником «3-го учения» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 92. Л. 54) с тем же жалованьем; в 1692–1693 годах он относится к ученикам «2-го учения» с жалованьем в «пять денег» на день (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 94. Л. 56.). В 1696/1697 году он — ученик «1-го учения» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 102. Л. 51). К середине 1697 года он уже освоил весь курс читавшихся в то время в СГЛА дисциплин, и «бил челом» о продолжении обучения уже в Итальянской школе Лихудов в Москве, учеником которой стал 7 августа 1697 года (Рамазанова 2019, 75). Там Ермолаев учился почти все время существования школы и на протяжении двух с половиной лет регулярно посещал занятия. Началом февраля 1700 года датируется последний документ, где Стефан Ермолаев упоминается учеником 1-й статьи Итальянской школы в числе тех немногих, кто «по итталиански читать и писать и говорить навычны и уже в конце болшого синтаксиса грамматического идут» (РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Стб. 773. Стлп. 3. Л. 166). Таким образом, освоение Стефаном Ермолаевым греческого, латинского, итальянского языков, а также гуманитарных наук заняло в совокупности не менее 15 лет, и только по прошествии этого времени он был принят на службу. Ермолаев был зачислен на Московский Печатный двор 5 января 1702 года, когда ему было предписано служить книгописцем «в правиленной полате» с жалованьем «по шести денег человеку на день да по книге от выходу» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 67. Л. 122). В этой должности в документах приказа он упоминается и в последующие годы (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 12. Л. 13об., 17, 23).

Однако к службе на Московском Печатном дворе привлекались не только ученики братьев Лихудов по СГЛА. Как известно, в XVIII веке Лихуды не были учителями Академии: Иоанникий Лихуд до 1716 года преподавал в Новгородской школе митрополита Иова (Вознесенская 2005), Софроний Лихуд до 1722 года — в Греческой школе в Москве (Вознесенская 2015). Среди слушателей Московской греческой школы Софрония Лихуда, поступивших на службу на Московский Печатный двор, отметим двух — Алексея Барсова и Ивана Григорьева.

Имя Алексея Кириллова Барсова связывает два поколения учеников Лихудов. Как показала И.А. Вознесенская, вопреки существовавшему на протяжении долгого времени в историографии мнению о том, что Барсов, учившийся еще в Типографской школе, а затем у Лихудов в СГЛА, и директор Синодальной типографии в 1731–32 годах — это одно лицо, такая точка зрения ошибочна (Вознесенская 2003). Она опровергается рядом хронологических противоречий, наиболее явное из которых состоит в том, что, согласно версии об отождествлении двух Алексеев Барсовых, этот соученик Федора Поликарпова и Николая Семенова, учившийся у Лихудов еще в 1680-х годах и в 1690-х годах переводивший вместе с ними с греческого на славянский язык сложные богословские труды, почти 30 лет спустя по неизвестным причинам вновь приступил к освоению основ греческого языка уже в Московской школе Софрония Лихуда в 1710-х годах20. Можно заметить, что к тому времени начинавшие одновременно с ним Поликарпов и Семенов уже не только закончили обучение, но и добились немалых карьерных успехов на книгоиздательском поприще. Несомненно, эти сведения сообщают о двух соименных лицах разного возраста, которые, согласно заключению И. А. Вознесенской, скорее всего «были братьями, сыновьями Троицкого иерея Кирилла» (Вознесенская 2003, 13). Мы в полной мере согласны с выводом исследовательницы о неправомерности отождествления двух Алексеев Барсовых, тем более что это подтверждается записью рукой Николая Семенова в греческом списке Логики, сообщавшей о том, что ранее рукопись находилась в обладании «умершаго диакона Алексия соученика моего»21. Этим человеком мог быть только Алексей Барсов-старший.

Итак, службу на Московском Печатном дворе, а затем в Московской Синодальной типографии следует соотносить с именем Алексея Барсова-младшего. Приблизительно с 1708 года он начал свое обучение в Греческой школе Софрония Лихуда в Москве, с 1712 года начал исполнять роль старосты («надзирателя») в младших классах, за что получал повышенное жалованье (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 69. Л. 13, 20об., 24об.). В 1718 году был назначен вторым учителем в Греческую школу под началом Софрония Лихуда с жалованьем «по гривне в день» (РГАДА, ф.1182. Оп. 2. Д.141а. Л. 16), параллельно продолжая обучение в ней в классе логики (Вознесенская 2003, 12).

Еще будучи учеником и «надзирателем» в Греческой школе, Алексей Кириллов Барсов привлекался к работе на Московском Печатном дворе, с 1716 года он упоминался в качестве чтеца Печатного двора, и в его обязанности в том числе входили работы по копированию перевода Географии генеральной, выполнение которого было поручено Федору Поликарпову (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 66. Л. 43, 69–70), а также с 1717 года он участвовал в исправлении книг Библии (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 66. Л. 21). В 1721 году Алексей был переведен на должность справщика, сначала с жалованьем 60 руб., а с 1722 по 1725 год — уже 101 рубль (Гусева 2010, 627). Будучи сотрудником Печатного двора, Алексей Барсов в 1720–23 годах под руководством комиссии в составе Феофилакта Лопатинского, Софрония Лихуда и Федора Поликарпова также занимался повторным (после полученных от Петра I замечаний) пересмотром и исправлением Библии, однако комиссия успела пересмотреть не всю Библию, а только Пятикнижие и Книгу Иова.

Основной труд Барсова в это время как переводчика выполнен по прямому указанию Петра I: это перевод Аполлодора грамматика аффинеискаго библиотеки или о богах; завершен 19 июля 1723 года и напечатан спустя полтора года тиражом 300 экземпляров с двумя предисловиями — Феофана Прокоповича и переводчика. Точный источник перевода не установлен (Сазонова 1988). Другие переводы, осуществленные Алексеем Барсовым с греческого языка, не были опубликованы. В частности, в 1717 году он переводил Божественную литургию святого Иакова апостола (список: РНБ. Ф. 573 [СПбДА]. II.213); в 1720 году — Картину ученика Сократа Кебета из Фив, озаглавив перевод Кевита Фивеанина, философа платонического, д(о)ска о правом состоянии жизни человеческия (списки: РГБ. Ф. 299 (собр. Н. С. Тихонравова). № 204; РГБ. Ф. 711 (собр. А. П. Гранкова). № 74).

Затем с 1725 по 1731 год Барсов вновь был привлечен к преподаванию: 9 марта 1725 года по приказу протектора школ и типографий Гавриила Бужинского назначен учителем греческого языка на место Афанасия Скиады в Греческую школу, которая 11 марта того же года переведена в Славяно-латинскую (будущую Славяно-греко-латинскую) Академию (Вознесенская 2015, 384).

8 мая 1731 года после смерти Федора Поликарпова Алексей Кириллов Барсов по распоряжению Синода был назначен директором Московской Синодальной типографии. Ему было установлено такое же жалованье, как у умершего предшественника — 200 рублей в год (Гусева 2010, 960). На новой должности Барсов быстро стал предпринимать усилия по улучшению работы и расширению штата типографии, так, 9 июля 1731 года он подал в Синод доклад о состоянии типографских дел с предложением определить четырех писцов и чтецов (Гусева 2010, 680).

Однако Алексей Барсов возглавлял Синодальную типографию недолго: в августе 1732 года был взят под арест в Тайную канцелярию (Чистович 1868, 338–39; ОДДС 1902, Стб. 510. № 266/4). Он обвинялся в том, что читал рукописные тетради «о поношении» Феофана Прокоповича и поддерживал связи с архимандритом Маркеллом Радышевским, обвинявшим Феофана в неправославии. Согласно показаниям директора Санкт-Петербургской типографии Михаила Аврамова, Барсов утверждал, что книга Феофана Прокоповича Христовы о блаженствах проповеди толкование (напечатана в типографии Александро-Невского монастыря в 1722 году) «сочинена неправильно», так как содержит богословские ошибки (Чистович 1868, 338–39). Барсов был заключен в Петропавловскую крепость, где скончался в 1736 году (Чистович 1868, 499; Вознесенская 2003, 13).

Еще одним учеником Греческой школы, поступившим на Печатный двор, был Иван Григорьев22. 1 мая 1715 года он был принят на должность книгописца (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 67. Л. 190; Браиловский 1894, 24).

Иван Григорьев происходил из семьи московской «дрогомиловской слободы Богоявленского попа» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 130. Л. 183). В качестве ученика Московской греческой школы в документах Приказа книгопечатного дела Иван Григорьев упоминается с января 1711 года (РГАДА Ф. 1182. Оп. 2. Д. 60. Л. 5 об.). Там же учился его родной брат Андрей (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 110. Л. 103 об.), который, однако, не сделал карьеры на Печатном дворе. В 1716 году Иван Григорьев был студентом школы риторики (Вознесенская 2004, 149; РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 130. Л. 140), в 1718 году изучал логику.

Как и его предшественники по СГЛА, Иван Григорьев был привлечен к работе на Московском Печатном дворе еще в годы обучения у Софрония Лихуда: 1 мая 1715 года ему было указано «быть в Типографии писцом» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 1. Д. 67. Л. 19; Браиловский 1894, 24). В этой должности, судя по всему, он оставался до 1719 года, когда стал упоминаться как чтец (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 66. Л. 63об.). В качестве книгописца и чтеца Григорьев с 1715 года принимал участие в подготовке к изданию славянской Библии, за что получил 5 руб., а также участвовал вместе с Алексеем Барсовым в переписывании перевода Географии генеральной (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 66. Л. 35а об., 45; Гусева 2010, 554, 826). В 1720 году Иван Григорьев получил должность справщика с окладом 70 руб. (Гусева 2010, 660), что превышало размер годовых выплат двум другим справщикам (монахам Феологу и Иосифу) и, по-видимому, было связано с его знанием греческого языка. С 1722 года, оставаясь справщиком, Григорьев получил надбавку к окладу в размере 40 руб. (Гусева 2010, 660). Одна из книг, справу которой осуществлял Григорьев в это время, был Служебник, изданный в Москве в октябре 1723 года. Об этом свидетельствуют записи на корректурном экземпляре издания (Гусева 2010, 398).

В январе 1724 года Григорьев был направлен в Санкт-Петербург в Синодальную типографию (Гусева 2010, 597, 625), где несколько лет продолжал выполнять обязанности справщика и переводчика с жалованьем 140 рублей (Гусева 2010, 598). В петербургский период службы в Синодальной типографии в 1727 году Иван Григорьев перевел в греческого языка на русский сочинение иерусалимского патриарха Хрисанфа Нотары Διδασκαλία ὠφέλιμος περὶ μετανοίας… Συνταγμάτιον πρὸς πάντας χρήσιμον (с венецианского издания 1724 года), в переводе озаглавленное Учение полезное о покаянии и исповедании веры…23. Перевод Григорьева не был издан, однако в течение XVIII века получил распространение в списках24. Не позже середины февраля 1728 года в связи с закрытием типографии в Санкт-Петербурге Иван Григорьев вернулся к аналогичным обязанностям справщика и переводчика в Москве (Гусева 2010, 640, 658, 660). За обязанности справщика ему вновь платили 70 руб., а в декабре 1729 года Григорьеву, единственному из справщиков, по определению Синода было решено «в прибавку за излишние труды в переводе греческих писем, на каждый год давать по 50 руб.» (Гусева 2010, 660), и в результате его жалованье стало составлять 120 руб. ежегодно. В Москве Ивану Григорьеву вновь было поручено сделать перевод с греческого языка сочинения иерусалимского патриарха Хрисанфа: на этот раз пришлось переводить книгу История и описание Святой Земли и Святого Града Иерусалима, вышедшую на языке оригинала в Венеции в 1728 году (Рамазанова 2014, 330–34). Источники нам позволяют уточнить время, на протяжении которого Иван Григорьев осуществлял перевод, переложением на русский язык произведения Хрисанфа он занимался с 6 октября 1731 года по 4 августа 1732 года, когда представил результат своего труда в контору Синода в Москве, а 22 августа 1732 года перевод был отправлен в Санкт-Петербург (ОДДС 1903, № 386. Стб. 580; №453. Стб. 681). На настоящее время известно три списка этого перевода, однако он также не был издан (Рамазанова 2014, 330–34; Поляков 2022). В июле 1739 года Иван Григорьев представил в Синод показания об обстоятельствах осуществления славянского перевода Библии и причинах перерывов в этой работе (Гусева 2010, 555). Обязанности справщика и переводчика Московской Синодальной типографии Иван Григорьев продолжал исполнять до конца жизни, некоторое время оставаясь единственным справщиком. К моменту его смерти 13 марта 1740 года других справщиков в Московской Синодальной типографии не осталось (ОДДС 1908, Стб. 233. № 214/449).

Со смертью Ивана Григорьева в 1740 году завершилась преемственность поколений учеников Лихудов — сотрудников Московского Печатного двора, затем Синодальной типографии, начавшаяся в 1691 году, когда первым служащим столичного книгоиздательского центра стал Федор Поликарпов. Закончилась почти полувековая связь с Печатным двором людей, объединенных схожим образованием, знаниями и в целом интеллектуальной культурой, которая выстраивалась в системе книгопроизводства России прежде всего благодаря урокам греческих дидаскалов. Как мы видели выше, начиная с биографий Федора Поликарпова и Николая Семенова наблюдалась определенная закономерность складывания служебных карьер учеников Лихудов: еще во время учебы в СГЛА, а затем в Греческой школе, часть студентов зачислялась в штат Печатного двора (позже — Синодальной типографии), где они занимали должности чтецов, книгописцев, наборщиков25. Затем после завершения курса наук на самых способных из них возлагалась бóльшая ответственность, и они переходили на должности справщиков. Кроме основных обязанностей, непосредственно связанных с книгопечатным делом, ученики Лихудов многократно привлекались светскими и духовными властями к переводам с греческого и латинского языков, копированию рукописей и другим сопутствующим трудам. В этом отношении воспитанники Иоанникия и Софрония повторили путь книжника второй половины XVII века. Евфимия Чудовского, создав значительный по объему пласт переводной литературы, причем многим из оставленных ими в рукописях произведений по разным причинам так и не удалось пробиться к печатному станку.

На протяжении первой четверти XVIII века ученики Лихудов, получившие образование как в СГЛА, так и в Греческой школе Софрония, в некоторые годы даже численно превалировали в штате Московского Печатного двора над прочими сотрудниками. При этом воспитанники Лихудов занимали разнообразные по статусу позиции (как административные, так и редакторские и производственные), однако все они так или иначе были связаны с интеллектуальной деятельностью, состоя в должностях от начальника Печатного двора (директора типографии) и справщиков до наборщиков26. Пользуясь случаем, отметим, что наборщики при поступлении на службу должны были давать своеобразное обещание, от них требовалось «будучи … у того государева книжного Печатного дела того государева дела не остановить, делать своею братьею в равенстве, не пить и не бражничать и с воровскими людьми не знатца, и государевы казны не покрасть…» (РГАДА. Ф. 1182. Оп. 2. Д. 48а Л. 102 об.).

Постепенное привлечение на службу в книгоиздательское ведомство значительного числа учеников Лихудов позволяет увидеть тесную связь истории книгопечатания петровского и постпетровского времени с деятельностью СГЛА и Греческой школы Софрония Лихуда, и, таким образом, опосредованно и с самими Лихудами. Не приходится сомневаться, что в эпохи царствований Петра I и его ближайших преемников было трудно, если вообще возможно, найти в России более подходящую группу людей, объединенных общим незаурядным образованием, включая познания в греческом и латинском языках, и способных реализовать сложные книгоиздательские начинания того времени. Еще раз подчеркнем: бывшие воспитанники греческих дидаскалов занимали на Печатном дворе (а позже также в Синодальной и Санкт-Петербургской типографиях) различные должности от руководящих до рядовых, и тем самым от одних учеников Лихудов зависело инициирование и продвижение издательских проектов, а от других — соответствующий уровень их реализации.

В то время, когда ученики Лихудов трудились на Московском Печатном дворе, произошла существенная смена репертуара изданий, ставшая одним из многих проявлений культурной политики, проводившейся по воле Петра I. Как известно, эти изменения особенно ярко проявились после инновационных преобразований азбуки и внедрения гражданского шрифта, наглядно представленных российскому читателю в книгах, изданных на Печатном дворе начиная с 1708 года. Однако еще до целенаправленного внедрения в книгоиздательское дело инноваций, связанных с публикациями гражданским шрифтом, означенные изменения становятся заметными по мере того, как должностные позиции на Печатном дворе постепенно занимают ученики Лихудов.

В период с июля 1690 года, когда на Печатном дворе получил штатную должность первый из учеников Лихудов Федор Поликарпов, до конца 1700 года было выпущены 72 наименования кириллических изданий, а с 1701 по 1708 год — уже 9727. Однако не только и не столько количественные данные характеризуют произошедшие перемены. Большинство наименований изданий кириллического шрифта, опубликованных как в последнее десятилетие XVII, так и в первое десятилетие XVIII века, по-прежнему составляют книги богослужебного и богословского характера: служебные Минеи, Псалтири, Триоди, Октоихи, Ирмологии, а также, например, учительное и толковое Евангелия, двухтомный годовой комплект Пролога, Шестоднев, собрание поучений раннехристианских и древнерусских духовных писателей под названием Соборник из 71 слова, и т.п. Однако в ряду этих книг, преимущественно с начала XVIII века, уже появляются совершенно новые по содержанию и оформлению издания, отражавшие преобразования в политической и военной областях, происходившие по воле монарха. Это становится тем более явным после ухода в 1701 году с руководящей должности на Печатном двора Кариона Истомина, которого сменяет Федор Поликарпов. В восприятии властей, и прежде всего самого Петра I, преобразования требовали символического и пропагандистского оформления28, и потому на Печатном дворе были созданы такие издания, как Краткое обыкновенное учение, с крепчайшим и лучшим растолкованием [в строении пеших полков]… (1699, 1702, 1704), Ектении о победе на супостаты христоименитому воинству (1702, 1703), Торжественная врата, вводящая в храм безсмертныя славы, непобедимому имени (1703), Толкование вратам пред двором А. Д. Меншикова (1704), Преславное торжество свободителя Ливонии (после декабря 1704 года), Свобождение Ливонии и Ингерменляндии отечества росска (после февраля 1705 года), Диплом на княжеское достоинство А. Д. Меншикову (1707), Духовное на брань вооружение воинству православному благопотребное (1708), и др. Помимо этого появились небывалые прежде в России печатные книги по основам инженерных наук, создание которых было вызвано потребностями в подготовке специалистов по военному и морскому делу: это была знаменитая Арифметика, сиречь Наука числительная Леонтия Магницкого, а также Таблицы логарифмов, синусов, тангенсов и секансов, составленные А. Фарварсоном, С. Гвыном и Л. Магницким (обе вышли на Печатном дворе в 1703 году). Конечно, в основном такие издания были невелики по объему по сравнению с богослужебными и богословскими книгами, и не все из них издавались большими тиражами, а для некоторых масштабы тиражей остаются неизвестными. Тем не менее новые книги и брошюры были явно непросты для набора и полиграфического исполнения.

Несомненно, что значимыми книгоиздательскими новациями в те годы стали московские издания Славяно-греко-латинского букваря (1701) и Лексикона треязычного (1704). Для обоих учебных пособий значимость обусловлена несколькими факторами: явным влиянием на соответствующие книгоиздательские проекты образовательных идей братьев Лихудов; технологической сложностью, с которой прежде не сталкивались сотрудники Московского Печатного двора, а также долговременными последствиями выхода этих книг для культуры и образования в России. Оба эти издания связаны с трудами и административным положением одного из первых и лучших учеников Лихудов Федора Поликарпова. Выход в свет этих учебных пособий, составленных Поликарповым, можно воспринимать как первый этап новаций в типографском деле и подготовки к основному этапу реформы шрифта — введению гражданской печати29.

Еще один пример издания с использованием греческого шрифта, которое также могло быть подготовлено к публикации только учениками Лихудов — это История о разорении последнем Святого града Иерусалима (Москва, 1713) (Быкова, Гуревич 1955, 138, №70). В конце издания, выполненного русским гражданским шрифтом, помещен греческий текст надписи на надгробии императора Константина Великого и интерпретация этого текста, приписываемая константинопольскому патриарху 1450–65 годов Геннадию Схоларию. Только при жизни Петра I эта книга дважды переиздавалась в Санкт-Петербурге (1716, 1723), и затем на протяжении XVIII века в петербургской типографии Академии наук выходила еще девять раз.

Таким образом, благодаря ученикам Лихудов стало возможно новое для России многоязычное книгопечатание, появившееся в Москве в 1701 году. Поколения бывших студентов Иоанникия и Софрония участвовали и в последующих этапах реформ в книгоиздательской сфере. Именно они работали над первыми изданиями гражданского шрифта, некоторые из которых впоследствии многократно переиздавались. Вместе с тем Лихуды и их воспитанники заложили основы ряда важных книгоиздательских проектов, реализованных десятилетия спустя уже другими книжниками. Пожалуй, наиболее показательным примером в этом отношении является редакторская и переводческая работа над текстами славянской Библии для ее подготовки к новому изданию. В этом многолетнем труде, начатом еще при Петре I, участвовали как сами Иоанникий и Софроний Лихуды, так и многие их ученики — Николай Семенов, Федор Поликарпов, Алексей Кирилов Барсов и Иван Григорьев, — которые своими совокупными трудами создали основу для полновесного издания Священного Писания, вышедшего спустя 11 лет после кончины последнего из них.

Итак, за биографиями и трудами нескольких поколений учеников Лихудов удается увидеть единое социокультурное явление, во многом определившее развитие книжной культуры в стране.

Латинский перевод Томаса Консетта Грамматики М. Смотрицкого (1648 г.). История одного перевода

Татьяна Челбаева

Abstract: Thomas Consett’s Latin Translation of M. Smotritsky’s Grammar (1648): The History of a Translation. The following article presents the Latin translation of M. Smotrytsky’s grammar (as printed 1648) by Thomas Consett. Consett, an English priest and missionary who spent ca. 10 years of his live in Russia, wrote this translation in the first third of the 18th century. The translation as well as further “Russian” books owned by Consett are being kept in the archives of the Francke-Foundations in Halle and are interesting for scientific researches as many of them are unique and yet not deeply investigated.

Keywords: T. Consett, Latin translation, grammar, M. Smotrytsky, Halle, archive, “Russian” books, A. H. Francke

Старые книги имеют свои истории. Иногда эти истории могут рассказать о времени и причине возникновения книг, об их владельцах или о событиях тех лет. Есть такая книга и в библиотеке Фонда Франке1 города Галле. Это — Грамматика Мелетия Смотрицкого издания 1648 года2. Она относится к «русской библиотеке»3, собранию печатных и рукописных текстов на кириллице, которое еще в конце XVII века начал собирать Август Германн Франке (August Hermann Francke, 1663–1727), активно поддерживавший связи с Россией. Его сотрудники присылали из России или покупали по случаю русские книги различной тематики4. Грамматика Смотрицкого, изданная в четвёрку, содержит на полях латинский перевод, а также автограф создателя перевода — Томаса Консетта. Он не принадлежал к окружению Франке и не поддерживал с ним контакт. О нём известно следующее.

Английский священник Томас Консетт (Thomas Consett, 1677–1730)5, капеллан английской фактории, сначала в Архангельске, позже в Москве и Петербурге в общей сложности более 10 лет провёл в России — с 1715 (или 1717) по 1727 год6. Консетт прекрасно владел русским языком, он занимался исследованиями в таких областях, как политика, история, религия и языкознание и собирал книги, которые требовались ему, чтобы изучать русский язык или историю России. Консетт поддерживал и связи с Германией — с 1724 года являлся членом Берлинской Академии наук (Грасгофф 1966, 60).

В 1729 году в Лондоне вышел главный труд Консетта, подводивший итоги его пребывания в России — The Present State and Regulations of the Church of Russia (Consett 1729). Эта работа, кроме переводов Духовного регламента, предисловия к Морскому уставу, нескольких Слов Феофана Прокоповича, содержит и его собственные наблюдения, заметки о России — в первую очередь, об исторических событиях конца XVII — начала XVIII века. В том же 1729 году Консетт получил направление в Индию (Мадрас) и отправился туда миссионером Ост-Индской компании. Но из-за ухудшения здоровья пробыл там недолго и летом 1730 года скончался (Cross 1997, 97).

После его кончины часть русских книг из его собрания попала в Галле. В то время Галле был одним из центров активной миссионерской деятельности. А. Г. Франке курировал различные проекты, в том числе и в Индии (Транквебар). Один из миссионеров Франке, Беньямин Шультце (Benjamin Schultze, 1689–1760), находился в Мадрасе — как раз в бытность там Консетта. Шультце упоминает последнего в своих дневниках7. После кончины Консетта Шультце, чтобы помочь вдове, организовал аукцион его книг. До сих пор было точно неизвестно, каким образом русские книги Консетта попали в Галле. И предполагалось, что сам Шультце прислал их Франке, так как они не были проданы на аукционе (Фундаминский 1999, 43). Нам удалось обнаружить в архиве Франке письмо другого миссионера из Галле, участвовавшего в Индийской миссии и находившегося в то время в Мадрасе. Письмо Иоганна Антона Сарториуса (Johann Anton Sartorius, 1704–38), адресованное Г. А. Франке (Gotthilf August Francke, 1696–1769, сын А. Г. Франке) в Галле от 07.01.1733, содержит список славянских и русских книг из собрания Консетта, купленных им, Сарториусом, на аукционе в Мадрасе и отправленных в Галле для «русской библиотеки» (Verzeichnis der an die Bibliothek des Waisenhauses gesandten slawonischen und russischen Bücher aus dem Besitz von Thomas Consett)8.

Все книги Консетта, хранящиеся в Галле, подписаны им и большинство9 пронумерованы (от 1 до 18). Сарториус в своём письме приводит 21 книгу, из них одна не имеет отношения к «русским» книгам (21. IV. Evangeliorum Jesu Christi vetii Gothica ex Anglo-Saxonica. Dordrechti 1665). Из оставшихся 20 изданий в настоящее время в библиотеке Франке находятся 18. Отсутствуют рукопись (Rhetorica in lingua Ruth. Mst 8) и печатное издание (Epitome Historia Ruthenica. 8)10. Почти все эти книги указаны и в списке Д. Чижевского (Čyževskyj 1939), который, будучи сотрудником кафедры славистики в университете в Галле с 1932 по 1945 годы, интенсивно изучал архив А. Г. Франке, в частности, систематизировал сохранившиеся книги на славянских языках.

Обратимся подробнее к экземпляру грамматики11 из Галле. Она не имеет титульного листа с названием. Но для установления её автора титульный лист помочь не смог бы, так как в издании 1648 г. автор указан не был. Имени Смотрицкого Консетт в своих записях не упоминает, называя Грамматику «славянской» или «московской грамматикой»12. В своём труде The Present State […] Консетт сообщает о намерении, опубликовать её латинский перевод:

[…] чтобы удовлетворить жаждущих знаний и сведущих в языках, необходимо издать латинский перевод Славянской грамматики, которую еще называют Московской грамматикой, лучшее и наиболее полное введение в славянский и русский языки; а так как русский диалект отличается от совершенства своего оригинала во многих деталях, я решил добавить к переводу Грамматику Лудольфа13 с некоторыми исправлениями и дополнениями, а также Orbis pictus Коменского на английском, латинском и русском языках, чтобы усовершенствовать Славянскую грамматику для ее издания (Consett 1729, LXIX, перевод — Т.Ч.).

Консетт, проживший десять лет в России, прекрасно понимал разницу между разговорным русским и церковнославянским языками14. В приведённой выше цитате он описывает «универсальную грамматику» русского языка в своём представлении, состоящую из грамматик Смотрицкого, Лудольфа и учебника Коменского Orbis sensualium pictus. Действительно, грамматики Смотрицкого и Лудольфа часто использовались в грамматических трудах по русскому языку. Учебник Коменского, впервые изданный в 1658 году (на латинском и немецком языках) и предназначенный для изучения латинского (параллельно с родным) как основополагающего языка науки в Европе XVII века, позднее издавался на разных языках, иногда параллельно на нескольких15 и приобрёл большую популярность16. На русском языке этот учебник впервые был напечатан в 1768 году17, но существуют и более ранние рукописные переводы на русский язык, первым из которых считается перевод пастора Э. Глюка Круг всея вселенныя в лицах, сделанный им для учеников его школы в Москве до 1705 года18. Неизвестно, были ли знакомы Консетту русскоязычные рукописные переводы, но, исходя из его языковых интересов, можно предположить, что Orbis pictus он собирался переводить самостоятельно.

Рукопись «универсальной грамматики», описанная выше, была готова в 1727 году и тогда же отправлена в Берлинскую Академию наук, но так и не была издана, а следы рукописи затерялись19. Такова история возникновения перевода Грамматики из Галле на латинский язык.

Грамматика из Галле представляет собой подарочное издание, оформленное в цвете, с застёжками, в кожаном переплёте, форматом в четверть листа. Книга была недавно отреставрирована и находится в прекрасном состоянии. На развороте перед титульной страницей (форзац) рукой Консетта указано: «moscaue empta dec mense 1719 10 Rublones siwe coronat argenteas constabat»20. Завершается это подписью Консетта — то, что отличает все принадлежавшие ему книги. Подробный перевод на латинский язык содержится на полях книги на листах 1–2 (начало вступления к Грамматике), 45–345 (на листе 45 начинается первая часть Грамматики). Переводчик перевел вступление не полностью, лишь первые два с половиной листа. Кроме того, перевод выполнен и не до конца Грамматики21 — часть О просодии стихотворной22 (с листа 330) переведена почти полностью, до листа 345; не переведён только последний, 346 лист. Непереведёнными остались части Ответъ к вопросившему (лл. 347–60) и Сословие именъ по азъ веди, с҇тыхъ воущтихъ въ святцахъ, столковании словенска языка (лл. 361–86). Именно эти две части были «новыми» в издании 1648 года, равно как и пространное вступление (в изданиях 1619 и 1721 гг. оно занимает несколько страниц). Ответъ к вопросившему содержит выдержки из трудов Максима Грека, и последняя часть, Сословие именъ по азъ веди, с҇тыхъ воущтихъ въ святцахъ, столковании словенска языка, примеры грамматического разбора (части речи, склонение имён и т. д.). Это указывает на то, что Консетт, очень ценивший грамматику Смотрицкого (Consett 1729, LXIX), ориентировался вероятно на первое издание 1619 г., поэтому отказался от перевода указанных выше страниц и частей Грамматики.

Как было сказано выше, латинский перевод Грамматики очень подробный в отношении названий и номеров23 глав и правил, теоретических изложений, особенно исключений или каких-либо особенных употреблений («увещение» у Смотрицкого). Но примеры, дающиеся в оригинале Смотрицкого в большом объёме — иногда до десяти на каждое теоретическое утверждение — переводчик закономерно урезает и, как правило, приводит в латинском тексте только один или два примера, всё время используя форму «и т. д.» («etc.»)24. Примеры в тексте перевода также даются неодинаково. В начале книги, как правило, они вписываются кириллицей в латинский перевод, тогда как по мере продвижения текста иногда просто подчёркиваются в оригинале и не даются в переводе.

Полный анализ перевода в данной статье представлен не будет — он достоин подробного изучения и более объёмной работы. Здесь мы представим вкратце перевод Консетта на примере двух страниц (данных в статье как илл. 1 и илл. 2), а также некоторых других примеров по следующим пунктам:

1. Перевод терминов, отсутствующих в латинской грамматике;

2. Исправления и дополнения переводчика;

3. Особенности перевода.

Итак, остановимся на двух страницах перевода, которые наглядно демонстрируют как творческую работу переводчика, так и тщательность его подхода к тексту оригинала.

Первая иллюстрация представляет собой начало второй главы Грамматики «О Этимологии» (л. 76). На этой странице переводчик наряду с латинским текстом на полях, вносит изменения и в содержание оригинала. Описывая восемь частей слова, переводчик заменяет «различие», подчеркнув и обозначив звёздочкой, на «междометие»25 («Interjectio»). Таким образом, он соотносит терминологию (при традиционной ориентации на латинскую и/или греческую грамматики) не с греческой грамматикой, как в оригинале Смотрицкого, а с грамматикой латинской, «междометие» — «Interjektion». В последнем абзаце распределение частей речи на склоняемые (5) и несклоняемые (3) также претерпевает изменения и логично исправляется на соответственно 4 и 4. О «различии» переводчик даёт объяснение дальше, на л. 270 (часть пятая Различие), где эта часть речи описывается Смотрицким подробно. Переводчик эту часть не переводит и объясняет это на л. 270 так: «различие significat articulum graecorum Subjunctivum viz os, u, o, quo, quod»26. И еще раз внизу этого же листа: «NB. Pro hac qunta grammatices divisione subjungatur post Præpositionem, Interjectio. vid supra quartam declinationem pronominum»27. Данными замечаниями переводчик объясняет своё исправление на «междометие». Примечательно, что описанную страницу (илл. 1) переводчик завершает приписанным «и междометие.», опять же закономерно поставив перед последним членом предложения при перечислении союз «и», тем самым указав на завершение предложения.

На второй иллюстрации (илл. 2) представлен перевод части «О падежи» (лист 91об.). Использование терминологии в отношении названий частей речи представляет интерес, как это было показано выше на примере междометия. Что касается падежей, то несовпадение их количества и значения в латинской и славянской грамматиках породило, особенно в первых работах, часто рукописях по грамматике русского языка, несколько вариантов для обозначения падежей, которые, в свою очередь, часто указывали на автора грамматики или прототип, особенно если эти рукописи (или их отрывки) являлись анонимными. Грамматическое описание именной категории падежа во время создания грамматических терминов, особенно тех, которые получают в дальнейшем распространение, представляет научный интерес в свете дискурса формирования русского литературного языка нового типа первой трети XVIII века.

В главе «О падежи» Смотрицкий приводит семь падежей, опираясь при этом на грамматику как греческого, так и латинского языков, однако вместо латинского аблатива он приводит два падежа в церковнославянском — творительный28 и сказательный29. То есть семичленная категория падежей в церковнославянском языке соотносится с шестичленной в латинском. В этом и состояла сложность при создании первых грамматических описаний — если автор опирался на грамматическую систему латинского языка, то в случае наличия параллельных грамматических форм не составляло труда их описывать, проблемы возникали именно там, где появлялись несоответствия. Консетт названия падежей переводит как Nominativus, Genitivus, Dativus, Accusativus, Vocativus, Ablativus Instrumentalis (для творительного падежа), Ablativus (для сказательного падежа)30. Во всём тексте перевода далее используется только это обозначение падежей, без других вариантов. В латинском обозначении творительного и сказательного падежей терминология Консетта совпадает с терминологией данных падежей в грамматике Лудольфа (1696), который одним из первых ввёл буквальную адаптацию матрицы латинской грамматики, обозначая и творительный и сказательный падежи как «Ablativus»31. Консетт упоминает в своих работах грамматику Лудольфа и, вероятно, при переводе ориентируется на неё. Ведь даже название, указанное на форзаце Грамматики, перекликается с работой Лудольфа — Grammatica Russica (Лудольф) и Grammatica Slavonica (Консетт).

Другой пример из перевода терминологии, заслуживающий внимания, находится в главе «О глаголе». На л. 198 переводчик, объясняя, что такое «деепричастие» и «причастодетие»32, переносит в латинский перевод кириллицей термин «деепричастие», не подобрав ему латинского эквивалента. У Смотрицкого: «Деепричастия, суть причастия чрезъ усечение или изятие сокращеная» — у переводчика: «Деепричастия […] Participia contracta» и дальше: «sunt participia per contractionem». Во втором абзаце (л. 198) Смотрицкий приводит другой термин: «Причастодетие, глаголъ причастный нарицается, нужду действа знаменующий». Этот термин переводчик даёт как «verbum participiale». И позже, на л. 199, на объяснение у Смотрицкого «Депричастия в косвеныхъ падежехъ, причастия суть усечение постраждьшая» переводчик еще раз использует в переводе обозначение на кириллице: «Деепричастия participium contractum in obliquis casibus, participia sunt contractionem». Но позже, определившись с подачей термина, он больше не использует вкрапления на кириллице, а только обозначение «participia contracta» для деепричастия.

В части Грамматики «О синтакси» содержится много предложений, которые даются в качестве примеров. Часто это цитаты из Библии без указания источника, так как подразумевается, что они известны. Переводчик в данном случае демонстрирует превосходное знание текста Священного Писания, так как он не только подписывает на полях книги названия и номера глав, но и приводит библейские цитаты, цитируя их, например, на лл. 292–93 только по-гречески33.

Например, на л. 292об. рядом с греческим текстом цитаты даётся и источник (Псалом ·пи·) на текст у Смотрицкого: «Где суть милости твоя древния господи, яже клятъся давиду воистине твоей: помяни господи поношение рабъ твоихъ, еже удержа внадре моемъ многи языки, еже поносиша врази твои господи»34. И дальше, с указанием другого псалма (Псалом ·оз·) на текст у Смотрицкого: «И забыша благодеянии, и чюдесъ его, ихъ же яви имъ»35.

И еще один пример далее, на л. 293: «И воньже аще день скорблю, приклони ко мне ухо твое. Воньже аще день призову тя, скоро услыши мя»36. Переводчик приводит данную цитату по-гречески и верно указывает на полях источник (уже латиницей): Psal: 102.u.2.

Анализ некоторых пассажей из латинского перевода Грамматики показал языковую компетентность переводчика, владение языками, знание текста Священного Писания и творческий подход в обработке текста. Был выяснен также вопрос, каким образом книги английского миссионера попали в Галле, хотя в Англии находилось «Общество распространения христианского знания»37, и более логичным было бы направить книги Консетта туда. Но благодаря счастливой случайности книги Консетта, некоторые из них еще неизученные, попали в Галле и ждут своих исследователей.

Лексические омонимы и квазиомонимы (équivoques) в Грамматике французской и русской 1730 года

Сергей Власов, Леонид Московкин

Abstract: Lexical Homonyms and Quasi-Homonyms (“équivoques”) in the Grammar of French and Russian of 1730. The article analyzes Russian homonyms and quasi-homonyms with a French translation from the section “Équivoques” of Grammaire Françoise et Russe of 1730. The history of the French term “équivoques” and the related terms “homonym”, “homophone”, “homograph” and “quasi-homonym” are considered. It is concluded that among the words in the section “Équivoques” there are both homonyms and quasi-homonyms. Correspondences of several of words to similar words from the grammars of J. W. Paus and M. Schwanwitz were identified. Errors in the spelling of Russian words and their translation into French are analyzed. It is concluded that the author described the lexical difficulties of the Russian language from the point of view of a native German speaker.

Keywords: 18th century, Russian grammars, Grammaire Françoise et Russe (1730), homonyms, quasi-homonyms, homophones, homographs, J. C. Taubert, M. Schwanwitz, J. W. Paus.