«± разли?чїи рёче?й, ™”же невё?дўщим е’ди?но мни?мых быт»: Рефлексия над словом в Московской Руси в XVII веке

Наталья Запольская

Abstract: «On the difference between words that can’t be equated»: Reflection on the Word in Seventeenth-Century Muscovy. The article is devoted to the problem of linguistic reflection aimed at maintaining the correctness of the Church Slavonic language by removing homonymy and synonymy. The research is focused on «controversial synonyms», the semantic relationships of which were interpreted by the scribes differently, depending on their linguistic experience. The reflection on «controversial synonyms», analysed in the article, is presented in the form of lexicographical articles in the Kniga glagolemaja bukvy gramotičnago učenija, a linguistic work written in the seventeenth century.

Keywords: Church Slavonic, Linguistic Reflection, Synonymy

Лингвистическая рефлексия в Московской Руси с начала XVII века приняла системный характер и была направлена на поддержание правильности церковнославянского языка, что предполагало не только сохранение формально-семантической дистанции между книжным и некнижным языком, но и достижение возможной семантической ясности грамматических форм и слов книжного языка посредством снятия омонимии и синонимии (Запольская 2003; Запольская 2008, 199–224).

Вопрос снятия омонимии в силу очевидной формальной недостаточности и определенности состава грамматических и лексических элементов, обладавших этой дефектностью, не представлял особой сложности для книжников и решался выбором графических и/или грамматических средств для дифференциации омонимов.

Вопрос снятия синонимии, главным образом, лексической синонимии, напротив, был чрезвычайно сложен для книжников в силу сложности самого языкового явления, т.е. в силу неочевидности формальной избыточности и, как следствие, в силу неопределенности состава синонимичных языковых элементов. Неочевидность формальной избыточности была мотивирована разной степенью и разными типами семантической близости слов, что требовало строгих критериев для семантического сравнения. Выбор критериев для сравнения семантики языковых элементов зависел от лингвистического опыта отдельного книжника: от соотношения в его языковом сознании общих и индивидуальных представлений о семантических связях слов и от влияния на его лингвистическую рефлексию рефлексии других книжников. Кроме того, в конфессиональной культуре толкование значений слов являлось, в первую очередь, составляющей толкования императивных для культуры текстов, к которым в христианской культуре относились библейские тексты. Сложность толкования библейских текстов заключалась в том, что они прочитывались не только на буквальном, но и на духовном уровне (аллегорическом, тропологическом, анагогическом), что приводило к наложению на исходную семантику слов контекстуально мотивированной идеосемантики, которую также следовало учитывать книжникам при семантическом сравнении слов. Вопрос снятия синонимии решался книжниками посредством семантической дифференциации слов.

Лексикографическая фиксация омонимов, синонимов, а также квазисинонимов, значения которых разводились книжниками, носила периферийный характер, поскольку доминирующая лексикографическая практика была ориентирована на толкование иноязычных слов, употребленных в авторитетных текстах культуры. Рефлексия над омонимами и синонимами обычно получала оформление лишь в виде отдельных лексикографических статей, инкорпорированных в лингвистические сочинения разных типов. Некоторым исключением, демонстрирующим определенную систематизацию результатов такой рефлексии, можно считать составленный в начале XVII века своеобразный лексико-грамматический словарь «Кнј?га гл=ема™ бў?квы граммоти?чнаго оуче?нїЏ», содержавший грамматические формы и слова, сопровождавшиеся лингвистическим комментарием.1 Это организованное по алфавитному принципу собрание языковых элементов включало грамматические формы, являвшиеся омонимами в книжном языке или определявшие формально-семантическую дистанцию между книжным и некнижным языком, и слова, являвшиеся омонимами или «спорными синонимами», семантические отношения которых по-разному воспринимались носителями языка в зависимости от лингвистического опыта. Принципиально гибридный характер лингвистического сочинения объяснялся его практической целью, которая заключалась в установлении и объяснении разных по типу семантических различий языковых единиц, о чем составитель словаря заявлял в предисловии: «Сї) бў?квы соста?в’лены вїны* рад се), дабы * ј’ простё?йшим вё?домо бы?ло, ро?д’ное ˆ пра?ваго, ј’ вино?в’наго ј’ дё?йственаг^, ј’ твори?тел^наго, ј’ да позна?е’тс) мў?жеска рё?чь ˆ женскї)... І’ да* разў?мна бў^дўтъ дво?йствены) рё?чи ˆ множственых. К семўж да позна?ютс) нё?кїим ј’ сї) е”же чимъ па?ки разньствўю’тъ рё?чи сї)...е”же рещи* дё?ла ј’ дё)?нї), ј’ли* житїe * ј’ жи?знь, ј’ ни?щь ј’ оу’бо?гъ» (57). Информация о семантике грамматических форм и слов подавалась книжником двумя способами: аналитическим способом, посредством указания или объяснения значения, и синтетическим способом, посредством приводимых на полях рукописи отсылок к авторитетным текстам, прежде всего, к библейским текстам, из которых искомое значение должно было вычитываться — «на по?лехЪ воЈ’бражено* eж в’ ко?ей кни?зё ка?" рё^чь о’брёта?етс"» (58). При этом предельная содержательная краткость «библиографических отсылок» свидетельствовала о высоком уровне коллективной, прежде всего, церковной памяти носителей христианской культуры.

Реализованная в этом лексико-грамматическом словаре рефлексия над семантикой грамматических форм детально изучена (Кузьминова 2002, 12–7, 248–61; Кузьминова 2016, 40–50), тогда как рефлексия над семантикой слов обойдена исследовательским вниманием, хотя именно эта рефлексия демонстрирует не только общие, но и индивидуальные представления книжника о семантических отношениях языковых единиц.

Для изучения рефлексии книжника особый интерес представляют его «теоретические проговорки», выступавшие в функции своеобразных рубрик, что позволяет распределить собранный книжником лексический материал по трем формально-сематическим группам:

слова под рубрикой «д’ва разўма», омонимы; слова под рубрикой «о’ е’диносў?щихЪ, мни?мых нё?ким ј”но ј’ и”но», слова, которые, по мнению книжника, были семантически тождественны и в силу этого признавались им синонимами; слова под рубрикой «Ј разли?чїи рёче?й, ™”же невё?дўщим е’ди?но мни?мых быт», т.е. слова, которые, по мнению книжника, семантически различались и не рассматривались им как синонимы: снимая синонимию посредством семантической дифференциации, книжник и реализовал установку на достижение правильности книжного языка.

Именно слова, которые можно объединить под рубрикой «Ј разли?чїи рёче?й, ™”же невё?дўщим е’ди?но мни?мых быт», сопровождались развернутыми комментариями, в которых книжник объяснял констатируемые им семантические различия, и/или отсылкой к авторитетным текстам, в которых сравниваемые слова употреблялись и своим употреблением подтверждали семантические различия. Поскольку рукописная традиция демонстрировала вариативность употребления слов, над которыми размышлял книжник, отсылка к тексту являлась также выбором правильного, с точки зрения книжника, варианта, т.е. была направлена на преодоление лексических разночтений в авторитетных текстах. В зависимости от степени очевидности семантических различий слов, сферы и характера их употребления книжник использовал разные композиционные варианты презентации семантических отношений:

1. Констатация различия значений слов + объяснение значений слов

Бёда * ј’ напа?сть, ј”но сў^ть ј’ и”но

В интерпретации книжника слова бёда и напасть передавали разную степень значительности и разный масштаб происшествия:

бёда — это трагический случай: бёда* нари?четс" еж ˆ ча?сти ј’мё?нї" и’ли* ст"жа?нї" и’з’гўбле?нїе, ™”ко бы^ покле?пъ о’гово?р разбойничь не подёл©но, и’зрон, татба о’краде?нїе, пожа?ръ, ј’стопле?нїе,

напасть — это необратимое предельное трагическое событие: напа?стьж, всего * ј’мё?нї) о’бнаженїе ј’ смертное о’сўжде?нїе, ј’ли* заточе?нїе, быва?е’моЄ ˆ цр=" за £’па?лў (65);

Дё?ла ј’ де)?нї), ј”но сў^ть ј’ и”но

Слова дё)нїе и дёло рассматривались книжником как обозначения разных фаз деятельности: дё"нїе как начальная фаза, включавшая намерение, ведущее к действию, а дёло как заключительная фаза, представляющая реализованное намерение:

дё"?нїе нари?четс" помышле?нїЄ на похотё?нїе ко?Є. І’ до?н’деж Є’го* не сотвори?м дёлом, дото?ле Œ“но нари?четс" дё"?нїе. Є’гдаж Є’го* сотвори?м дё?лом, тогда* Œ“но не нари?чет дё"?нїЄ мЪ, но* дё?лом (72-73).

2. Констатация различия значений слов + отсылка к авторитетным текстам

Слово помышленїЄ, включенное в комментарий к слову дё"нїе, само требовало, по мнению книжника, объяснения и рассмотрения в ряду однокоренных слов:

І”нож Є”сть помышле?нїе, ј’ и”но Є”сть мы?сли, и” ј”но оу”мышленїЄ (72–73), т. е. «замысел, мысль, умысел».

Помышле?нїЄ, ј’ мы?сли, ј”но е”ста ј’ и”но (91).

Констатация различия значений однокоренных слов помышленїЄ и мысли сопровождалась отсылкой на полях — ко е’вре?£м, т.е. к Посланию апостола Павла к евреям, в 4 главе которого, в 12 стихе, употреблялись слова помышленїЄ и мысли:

жи?во бо^ сло?во бж=їе, и’ дёи?ствено, и’ о’стрёи?ше па?че вс"?каго меча* о’бою?дў о’стра*, и’ проход"* даже до раздёле?нї" дш=и же и’ дх=ў, члёно?въ же и’ мозго?въ, и’ сўди?телно помышле?нїемъ и’ мы?слемъ серде?чнымъ2

Контекст позволял семантически развести слова и определить значение слова помышленїЄ как «замысел, намерение», поскольку в этом фрагменте Послания речь шла о том, что Бог судит намерения и мысли.

3. Констатация различия значений слов + объяснение значений слов + отсылка к авторитетным текстам

Болёзнь ј’ немощь ј’ недўгъ, ј”но сўть ј’ и”но

Семантическую дифференциацию слов болёзнь, недўгъ, немощь книжник проводил на двух уровнях.

Слова болёзнь и недўгъ, по его мнению, семантически различались, поскольку обозначали, соответственно, «боль» и «заболевание»:

болёзнь — это боль, локализованная в отдельном органе: болё^знь ес^ Є’гда* е’дј?но что* ˆ оу”дЪ болит, ли^ глава*, ли* рўка*, ј’ли* и”но что*, про?че еж тё?ла з’дра?во сў^ще. ј’ ™”дь ј’ питїє* в’сла?сть прје?млюще,

недўгъ — это отдельное заболевание: не?дўг же ™”кож ј’ болёзнь, е’дј?но мё?сто в’ тё?ле обдер©жит, ™”ко бы^ гры^жа, ј’ли* бол"vч^ка, гноЄ”нїе твор"?ща", про?чим же соста?вом тё?ла здра?вом сўщем.

Однако оба слова семантически объединялись на том основании, что они обозначали поражение отдельной части организма, тогда как слово немощь означало поражение всего организма: не?мощь же Є’гда* вс" оу”ды ј’ в’нў?трен"" стра?ждет. ј’ ™”ди ј’ питї"* не тре?бўет. І’ подо?бно не?мощи о’гне?вой ј’ли* стўде?ной страждет (65).

Помимо объяснения значений слов болёзнь и недўгъ книжник дал на полях рукописи отсылку к Евангелию от Матфея — ма¤, лд= (Мф., З4 зачало), а именно, к X главе, в 1 стихе которой говорится о том, что апостолы получили от Иисуса дар исцеления, чтобы, поражая чудесами, они имели внимательных к учению слушателей: И призвавъ о”бана?дес"те оу’ченика сво", дастъ и’мъ власть на дўсёх’ нечи?стых, ™”ко да и’згон"т и’хъ, и’сцёлити вс"къ недўгъ и’ вс"кў болёзнь.

Значение слова немощь осталось без подтверждения авторитетным употреблением, поскольку в евангельских текстах вместо него в значении «слабость» употреблялось слово ™”з" в паре со словом недўгъ: в IV и IX главах Евангелия от Матфея, в которых идет речь об исцелении страждущих самим Иисусом — и’ исцёл"а вс"къ недў?гъ, и’ вс"кў ™”зю в лю?дёхъ (IV: 23, IX: 35). В Толковом Евангелии Феофилакта Болгарского различие значений слов недўгъ и ™”з" связывалось также с длительностью страданий: недоуг же ес долгъ год злё страдати, ™”з" же изнеможние во врем" тёлоу (РГБ, ф.304.I, № 109, л. 30 об.). Рукописная традиция свидетельствует о том, что слово ™”з" могло употребляться и вместо слова болёзнь, так как оба эти слова соотносились с греческим malak?ia («слабость»), а слово недўгъ соотносилось с греческим νόσος («болезнь»). Два варианта лексического распределения дают две рукописи XVI в.: Мф. IV, IX главы — недўгъ и ™”з", X глава — недўгъ и болёзнь (Толковое Евангелие Феофилакта Болгарского, РГБ, ф.304.I, № 109, л. 30 об., л. 60, л. 60 об.);

Мф. IX, X главы — недўгъ и ™”з" (Толковое Евангелие Феофилакта Болгарского, РГБ, ф.304.I, № 108, л.80 об., лл.81–81 об.).

Нищь ј’ оу’богъ, и”но е’ста ј’ и”но.

Книжник разводил значения слов нищь и оубогъ на том основании, что они, по его мнению, обозначая «бедного человека», передавали разные причины бедности:

нищь — это бедный, который, родившись богатым, по каким–то причинам лишился богатства, стал неимущим: ни?щь нари?четс" иж кто* ˆ сла?в’нў ј’ бога?тў роди?телю рожден бы^въ, послёди* же ˆ кое’¥* вїны* Œ’бнїща?ет,

оу’богъ — бедный, который родился в бедной семье: оу’бог же иж кто* ˆ таковў* роди?телю по? родў (86).

Представленное книжником объяснение значений слов нищь и оу’богъ отличалось от авторитетных толкований, ориентированных на греко-славянские соответствия: πτωχός (не имеющий ничего, просящий подаяния) = нищь, πενής (снискающий пищу своим трудом) = оу’богъ; см. например, толкование Евсевия на 11 псалом: гл=ютъж нищаго бы?ти ˆ богатства падшаг, оу’богагож и’же потребнаа* на пищў трўдом снискаю’щаг (Толковая Псалтырь 1522 г. — 40-е гг. XVI в.: РНБ, СПбДА. АI. 171, л.41 об.).

Снятие синонимии в паре нищь — оу’богъ и приведенные значения позволили книжнику применить эти слова к Христу и дать объяснение не только семантики, но и идеосемантики этих слов: На хё= же Œ“бое ™’вл"vетс". а= е’, ™”ко ˆ б=га ˆц=а преж всёх вё?кЪ рожде?н а’ не сотворе?нъ, ј’ насЪ рад во?лею £бнища*. в= Е же ™”ко ˆ оу’бо?гаго члс^ка сўщества` нас^ ра?ди пло?ть прї"?тъ, а”ще бо ј’ ˆ цр=ска пле?мене сы по? плот, но* оу”бо члвчс^кое црс^тво проти?вў бжс^твенаго црс^тва оу’бо?жество вмён"vе’тс". Такое объяснение является репликой на слова апостола Павла во 2 Послании к Коринфянам — Христос васъ ради о’бнища* богатъ сы?и, дабы нищет?ою его обогаvтитес" (2 Кор. 8: 9), и в Послании к Филиппийцам — въ о”бразё бж=їи сыи, не въсхище?нїемъ непщева* бы?ти ра?венъ б=ў, но себе* оу’мали?лъ, з’р?акъ раба* прїимъ, въ подо?бїи чл=честёмъ быв^, и’ о”бразомъ о’брётес", ™”ко же чл=къ. смири?лъ себе*, бы?въ послўшли?въ даже до см=рти, см=ртиже крс^тнёи (Флп. 2: 6–7)

Для подтверждения приведенных значений книжник дал на полях отсылку к 40 псалму (Ÿл=ом, м=), 2 стих которого содержит слова нищь и оу’богъ: Блаже?нъ разўмёва?ай на ни?ща и’ оу’бо?га. Буквальное прочтение этого стиха: блажен, кто понимает скорби нищего и убогого, ибо он будет милостив к ним; а духовное прочтение Афанасия Великого, Феодорита Кирского, Григория Богослова, Иоанна Златоуста основано на соотнесении псалтырного текста и Посланий апостола Павла к Коринфянам и к Филиппийцам.

Выбор книжником именно 40 псалма для подтверждения приведенной им семантики и идеосемантики не случаен, поскольку Псалтырь демонстрирует разное понимание семантических отношений слов нищь и оу’богъ: в одних псалмах эти слова семантически тождественны и употреблены парно лишь для усиления выражения сострадания к бедным, а в других они семантически дифференцированы, что позволяло придать им разную идеосемантическую нагруженность при духовном прочтении (см., например, аллегорическое толкование Исихия к 34:10: нищаго ў^бо нёчто и’менова вёровавшаг^ ˆ ј’оу’деи, ў^богагож и‘же ˆ ™’зы?къ не бл=горЈднаго ради къ и“долЈм прибли?женїа бывшаг^ (РНБ, СПбДА, А.I.171, л. 198 об.).3

Мл=тва ј’ моле?нїе, ј”но е”ста и’ ј”но.

Слова молитва, моленїе, мольба употреблялись в разных текстах со значением «прошение, обращенное к Богу». Книжник семантически дифференцировал слова молитва и моленїе по содержанию и характеру обращения к Богу.

молитва — это произносимое обращение к Богу, действие по глаголу молити: Мл=тва нари?четс", Єж мл=тис оу’стна?ми бв=и,

моленїе — это обещание, данное Богу: Моле?нїе же нари?четс" о’бёт, еж кто £’бёщаетс" добродётел кў?ю и’справит пред бг=омъ и’ли* ˆ чего* повоздержатис" (83).

Такое объяснение значений является репликой на толкование Феофилакта Болгарского: на полях дана отсылка к толкованию Евангелия от Матфея, а именно, к толкованию 9 стиха VI главы (ма¤, ¾ј=, толково?й = Мф., 16 зачало), в котором говорится, что Иисус учит, как должно молиться, и произносит начало молитвы «Отче наш». Феофилакт Болгарский объясняет различия обращений человека к Богу: (моленїе) мольба — это обещание, данное Богу (εὐχή — обет, обетная молитва), а молитва (προσευχή?) — это прошение благ у Бога; слово отче в молитве показывает, каких благ удостаивается человек, став «сыном Бога»: и’но бо ес мол’ба, и’ и’но мл=тва. мол’ба оу’бо ес Ј“бёщанїе нёкое* къ бг=ў, сирёчь Ј”брокъ ™”ко же е‘гд кто Ј”бёщаетсЏ вина не пити*, и’ли дрўгое* нёкое*, и’ли поститисЏ врёмЏ, или дати нёчто бг=а рад, и’ и’на таковаа.* мл=тва же ес прошенїе бл=гым всёмъ. Јтче же рекъ, ЏвлЏетъ каковомў сподобил’сЏ еси бл=гў, сн=ъ бж=їи бывъ (РГБ, ф.304.I. № 108, л. 60). Рукописная традиция знает и «обратные толкования», когда мл=тва Јбётъ... мольба же прошенїе (РГБ, ф.304.I.№109, л. 42 об.)

Целова?нїе ј’ лобза?нїе, ј”но ес^ ј’ и”но.

Основным значением слова цёлованїе было значение «приветствие», при этом в ритуал приветствия мог входить поцелуй, обозначением которого было слово лобзанїе. Стремясь снять семантические пересечения, книжник семантически развел слова цёлованїе и лобзанїе как обозначения разных форм коммуникативного поведения — вербальной и невербальной:

целова?нїе нари?четс" еж рещи* комў радўéс",

лобза?нїе же ес^ оу’стнам кого* лоб’за?ти, ј’ли* Јбе”мшў рўкама, и’ли* не Јбе”мшў.

Объяснение значений слов цёлованїе и лобзанїе книжник дополнил комментарием сцены предательства Иуды, в которой приветствие радўи’с" и лобза?нїе из знаков уважения, почтения и любви стали знаками дерзости и измены: І’ю”да же преда?тель о”бое хс:ў бг=оу сотвори*. Пе?рвое бо пришед , ј ’ ˆдале?ча сто" рече* х=ў, радўéс" оу’чт=лю. потом пристў?пль ко хс:ў лобза* е’го* оустна?ми (105-106).

Помимо пересказа евангельского текста книжник дал отсылку на полях к 1 Посланию апостола Павла к Коринфянам (корин рќ_ѕ = Кор. 166 зачало), в котором слова цёлованїе и лобзанїе обозначают приветствие и поцелуй как знаки духовного единения христиан, тем самым лобзанїю Иуды противопоставляется св"тое лобзанїе последователей Христа, т.е. возникает идеосемантическая оппозиция: цёлў?ютъ вы братї" вс". цёлў?ите дрўгъ дрўга лобза?нїем сты_м . цёлова?нїе моею* рўко?ю па?влею (1 Кор. 16, 20–1).

Оу’стнё, Оу’ста

В объяснения значений слов молитва и лобзанїе входило слово оу’стнё, которое, по мнению книжника, следовало отличать от слова оу’ста.

Оу’стнё* определялись книжником метафорически как врата* в’нўтреним, т.е. как края рта: оу’стнё нари?чютс) врата* в’нўтреним.

Оу’ста определялись как рот, любой орган речи: оус^таж нари?чет внутрен)! рта, ™”же сў^ть зў?бы, ј’ ла?лока, ј’ не?бо, ј’ ™’зыкъ, с’ го?рломъ (102)

Отсылка на полях (yлом и=) указывала на 8 псалом, в 3 стихе которого говорится о воспевании славы Богу, что объясняет употребление слова оус^та в значении «рот»:

И‘зъ оу’стъ младе?нецъ и’ с’сўщихъ съвер’шилъ еси хвалў, вра?гъ твои‘хъ рад , разрўши?ши врага* и’ ме?стника.

Иной характер рефлексии над словами оу’стнё и оу’ста проявился в лингвистическом сочинении, отделенном столетием от анонимного лексико-грамматического словаря, а именно, в рукописной грамматике Федора Поликарпова 1725 года Технологїа то есть художное собесёдованїе Ј грамматїческомъ художествё, сохранившейся в черновом и беловом вариантах.-1

В обоих вариантах представлен раздел, посвященный описанию произношения букв ф и ¤, но описания эти различаются по формату и характеру использованных средств.

Черновой вариант содержит описание работы органов речи с использованием слов оу’стнё и оуста, объяснение значения которых дано непосредственно в описании произношения букв через соответствия оу’стнё – гўбы и оу’ста – "’зык: В произношенїи д†лятс" тако: ф произноситс" гортанїю и’ у’стнами, то е”сть гўбами, а’ ¤ прижатїемъ "’зыка к’ верхним зўбамъ, то е”сть у’стами и’ зўбами (159).-1

Полагая, вероятно, что понимание различия книжных слов оу’стнё и оу’ста, имевших к тому же формальное сходство, может вызывать сложности, Поликарпов добавил отдельный комментарий, включавший развернутое объяснение значений этих слов, примеры их употребления в библейских текстах и объяснение самих приведенных примеров. Критерием выбора примеров было парное употребление слов оу’стнё и оуста, что позволяло вычитать из текста семантическое различие слов. Поликарпов привел два примера из учительных библейских книг — из Псалтыри (50:17) и из Притч Соломона (Притч 10: 31–32), в которых употребление слов оу’стнё и оу’ста не просто раскрывало значение слов, а демонстрировало определенную смысловую последовательность от слова оу’стнё к слову оу’ста, поскольку сначала должны «открыться губы», чтобы затем «язык» мог вещать хвалу и мудрость:

Оу’стнё разўмёютс" (ˆ сегЈ двд=ва моленїя е“же: Гс^ди ўстнё мои ˆверзеши, и ў’’ста мо" возвёст"тъ хвалў твою) гўбы,

у’ста же "’зыкъ с прилёжайшими к силё гл=анї", е’го члены.

Понеже когда ˆверзўтс" у’стнё, то е”сть гўбы, тогда свободно могўтъ и’ у’сты то е”сть "’зыкъ вёщать

и’ оу’ соломона зрится у’ста праведнаго каплюъ премўдрость, у’стнё же мўжей мўдрыхъ вёдятъ блг=дть, а’ки бы реклъ: "’зыкъ праведнаго мўдра" гл=етъ, а гўбы мўдрыхъ мўжей вёдаютъ гдё молчатъ, и’ гдё ˆверзеным быти (159).

В беловом варианте Поликарпов отказался от употребления книжных слов оу’стнё и оу’ста, заменив слово оу’стнё словом гўбы, а слово оу’ста словом язык: ф ...произно?сится...в гўбахъ... ¤... в произноше?нїи же употребля?ется притисне?нїемъ язы?ка к’ ве?рхнимъ зўбамъ (252).

Принятое Поликарповым решение объяснялось сменой культурной парадигмы в Петровскую эпоху, переходом от конфессиональной культуры к секулярной, и как следствие, изменением направленности лингвистической рефлексии, переходом от установки на правильность языка к установке на понятность языка, которую можно было достичь сокращением дистанции между книжным и некнижным языком, что в дальнейшем привело к формированию нового литературного языка как средства выражения новых культурных смыслов. В новом русском литературном языке отдельные слова книжного языка, сохранив или изменив значение (например, «уста» в значении «губы»), получили легитимацию в функции поэтических вольностей и/или славянизмов.

Литература

Бабаева, Елизавета Э. 2000. Федор Поликарпов. Технологїа. Искусство грамматики. Издание и исследование Е. Бабаевой. Санкт-Петербург: Инапресс.

Вернер, Инна В. 2019. “Филологическое исследование.“ В Интерлинеарная славяно-греческая псалтырь 1552 г.: в переводе Максима Грека. Исследование и подготовка текста к изданию Инны В. Вернер, 9–154. Москва: Индрик.

Запольская, Наталья Н. 2003. «Общий» славянский литературный язык: типология лингвистической рефлексии. Москва: Индрик.

Запольская, Наталья Н. 2008. “Грамматика и субграмматика славянских литературных языков (XVI–XVIII вв.): теория и история норм.“ Славянское языкознание. XIV Международный съезд славистов (Охрид, 10–16 сентября 2008 г.). Доклады российской делегации, 199–224. Москва: Индрик.

Кузьминова. Елена А. 2002. Грамматический сборник 1620-х годов. Издание и исследование Елены А. Кузьминовой, 57–112. Napoli: Annali dell’Istituto Orientale di Napoli. Dipartimento di studi dell’Europa orientale Sezione Slavistica.

Кузьминова, Елена А. 2016. “«Словарь трудностей» церковнославянского языка XVII века.” Вестник Московского университета. Серия 9. Филология 2: 40–50.

1 Издание и филологическое исследование этого лингвистического сочинения осуществлено Е. Кузьминовой: далее примеры приводятся по Кузьминова 2002.

2 Здесь и далее библейские тексты цитируются по Острожской Библии 1581 года, поскольку употребление в этом библейском своде рассматриваемых слов соответствует объяснениям книжника.

3 Об употреблении и толковании слов нищь и оу’богъ и вариантах греко-славянских соответствий в славянской Псалтыри см. Вернер 2019.

-1 Издание и филологическое исследование лингвистических сочинений Федора Поликарпова осуществлено Е. Бабаевой, далее примеры приводятся по Бабаева 2000.

-1 Поликарпов противопоставлял оу’стнё и оу’ста и в «Лексиконе треязычном» 1704 г.: оу’стнё (cei?lh, labis — л.145) и оу’ста (sto?ma, oz, bucca — л. 144 об.) (Бабаева 2000, 80).

Natalja Nikolaevna Zapol’skaja, Lomonosov Moscow State University, Russian Federation, zapolskaya_n@mail.ru, 0000-0003-3114-3461

Referee List (DOI 10.36253/fup_referee_list)

FUP Best Practice in Scholarly Publishing (DOI 10.36253/fup_best_practice)

Natal’ja Nikolaevna Zapol’skaja, «On the difference between words that can’t be equated»: Reflection on the Word in Seventeenth-Century Muscovy, © Author(s), CC BY 4.0, DOI 10.36253/979-12-215-0585-6.15, in Swetlana Mengel, Laura Rossi (edited by), Language and Education in Petrine Russia. Essays in Honour of Maria Cristina Bragone, pp. -10, 2024, published by Firenze University Press, ISBN 979-12-215-0585-6, DOI 10.36253/979-12-215-0585-6